Воспоминания
Шрифт:
— Однако вы его дочь, и вы на свободе, как я вижу, — перебил он меня с кривой ухмылкой. — Причина есть. Ваша мачеха и ее сын неуважительно отзывались о Временном правительстве.
За три недели до ареста Володя действительно написал сатирические стихи о самом Керенском. Он не подписал стихи, но рисунок был сделан с такой точностью, что все узнали его руку. А мачеха имела глупость распространить их по всей округе; говорили даже, что кто то положил копию на стол Керенского в Зимнем дворце.
— Кроме того, есть и другие причины, которые я не могу назвать
Спорить было бесполезно. Я решила перейти к сентиментальной части своей программы. Именно на нее я больше всего рассчитывала.
— Через несколько дней, — сказала я, — я выхожу замуж. За князя Путятина, — добавила я в надежде, что столь демократичный выбор смягчит моего судью.
— Да. Я в курсе. Он — офицер четвертого снайперского полка.
Керенский с таким презрением произнес название этого гвардейского полка, что я поняла, насколько ошиблась в выборе тактики, и продолжила уже с меньшей уверенностью:
— Вы же можете понять мое желание видеть отца и его семью на бракосочетании.
— Вы и мачеху свою желаете видеть? — с явной насмешкой поинтересовался он.
— Разумеется, — ответила я. — Естественно, я хочу, чтобы в такой день все дорогие мне люди были рядом со мной. Пожалуйста, Александр Федорович, сделайте так, чтобы к тому времени их выпустили из под ареста…
— А как вы думаете, что скажут мне солдаты, если узнают, что я освободил вашего отца на таких основаниях? Они скажут: когда их дочери выходят замуж, их не отпускают домой, не говоря уж об освобождении из под стражи.
Он вздохнул и, глядя куда то поверх моей головы, добавил покровительственным тоном:
— Тем не менее я постараюсь сделать все, что в моих силах. Но ничего не обещаю… Посмотрим…
Его голос стих. Он засуетился. Я поняла, что он хочет закончить разговор. Я почти обезумела от отчаяния. Все замечательные речи, которые я столько репетировала, вылетели из моей головы.
— Ради Бога, Александр Федорович, — взмолилась я, — отдайте приказ прямо сейчас! Вы же знаете, что все зависит только от вас. Вы сегодня уезжаете, и мне не к кому обратиться в ваше отсутствие. Мой отец уже не молод, у него слабое здоровье, он испытал столько горя. Он так радовался моему замужеству и очень хотел присутствовать на свадьбе… — продолжала я, стремительно теряя остатки самообладания.
Керенский явно забавлялся моим смятением. Он улыбнулся и встал. Разговор был закончен. Я тоже поднялась.
— Говорю вам, я сделаю все, что смогу, но вы же сами знаете, как я занят… я постараюсь… я распоряжусь…
В действительности он ничего не мог сделать без разрешения Совета, но я этого не знала.
Я пожала ему руку и что то пробормотала на прощание. Мои усилия оказались тщетными. Я ничего не добилась своим визитом. Помимо огорчения из за неудачи я испытывала глубокое унижение. Я не нашла подходящих слов, я умоляла, заикалась и потеряла голову в присутствии Керенского, я не только подвела отца, но еще и выставила себя посмешищем в глазах этого господина!
Я снова прошла через заполненные людьми комнаты,
Прямым нападением я ничего не добилась, что ж, теперь попробую воспользоваться обходным путем.
Проведя небольшое расследование, я выяснила, что новый помощник Керенского Кузьмин пользуется доверием и Керенского, и Совета. Социалист и бывший политический заключенный, сейчас он служил посредником между правительством Керенского и большевиками.
Я решила действовать через него и нанести удар сразу по двум фронтам. Но прежде всего мне нужно было с ним встретиться и желательно в неофициальной обстановке.
У меня были знакомые с нужными связями, и они согласились организовать встречу. Все получилось быстро, причем очень удачно. Они устроили обед, на который среди прочих пригласили меня и Кузьмина.
Когда я приехала, Кузьмин уже был на месте. Несмотря на форму, он не был похож на военного. Худой, бледный, с узкими плечами и вытянутой головой. Редкие волосы неопределенного цвета; угадать его возраст было невозможно. Он смущенно стоял среди гостей и за обедом тоже чувствовал себя неловко. Однако в его поведении не было враждебности.
За обедом его специально посадили не рядом со мной. Когда мы встали из за стола и разошлись по комнатам, я ждала удобного момента для начала разговора. Наконец случай представился. В столовой поставили небольшие столики; заиграл великолепный струнный оркестр, и наш хозяин, сидевший со мной за одним из столиков, втянул в беседу Кузьмина. Через некоторое время хозяин извинился и встал, оставив нас с Кузьминым наедине.
Мы оба чувствовали себя неловко. Я достала из сумочки портсигар. Он оказался пуст. Кузьмин неуклюже предложил мне папиросу и поднес спичку.
Мы оба закурили, и лед потихоньку растаял. Мы разговорились. Теперь, когда мы поменялись ролями, когда меня и моих близких могла постигнуть та же судьба, что и его недавно, мой вопрос о Сибири и его жизни на каторге выглядел вполне уместным.
Впервые в жизни я разговаривала с заключенным. Он улыбался, в его голосе не слышалось горечи. Он рассказал, как поднял восстание где то на границе России, как провозгласил там республику, как его преследовали и арестовали. Он говорил о пересыльной тюрьме, в которой каторжники ждут отправки в Сибирь, о кандалах, о бесконечных сибирских днях.
Я слушала. Закончив рассказывать о себе, он стал расспрашивать меня. Я по крайней мере имела хоть какое то представление о жизни сибирских заключенных из русской литературы, которая с особой любовью описывает мрачное существование в далеких тюрьмах, но эти несчастные политические ссыльные, как оказалось, абсолютно ничего о нас не знают. О да, кое что они все таки знали — они считали, что мы звери в образе человека. Они думали, что у нас нет человеческих чувств и мы неспособны совершать человеческие поступки.