Восьмерка

Прилепин Захар

Я назвал свое имя.

— И что? — спросила она.

Я пожал плечами.

— Мне некогда, — едва слышно произнесла она и обошла меня.

Некоторое время я разглядывал, как она уходит.

Нет, это невозможно было упустить: глядя на затылок, с которого я когда-то ладонью стирал первый снег, я снова впал в неистовую уверенность, что это она — она! А кто же?

Свернув в проулок, двором обежал один из домов и снова вышел на тротуар.

Стоял, прислонившись плечом к светофору, глядя не на нее,

подходившую слева, а вперед, на мчащиеся в разные стороны автобусы и легковые.

Она встала на красный метрах в двух, поджав губы.

— Вы сказали, что не знакомитесь на улицах, — но сами уже знаете мое имя, — громко сказал я.

На меня посмотрели все пешеходы, столпившиеся у светофора, кроме нее.

— А я знаю ваше, — добавил я уверенно и только тут прямо и с улыбкой взглянул в глаза кем-то возвращенной мне цыганки.

— Ну и как же меня зовут? — спросила она, чуть дрогнув губами.

Я назвал то имя, которым ее звали сколько-то лет назад.

Она удивленно засмеялась и шагнула ко мне навстречу.

Неужели ж ее могли звать иначе.

— Заедешь за мной? — спросила она у подъезда.

— Ну да, — радостно кивнул я. — Зайду.

Она вскинула брови, затем кивнула и попыталась набрать код на двери. Почему-то не получилось, и она сняла перчатку с правой руки.

Здесь я заметил первое смешное отличие: она была не в варежках.

И еще ее пальцы были заметно короче. А ногти наглядно длиннее.

— Ну, пока, — снова попрощался я; и она снова, без улыбки, чуть строго кивнула.

«Как тогда… как — та!» — подумал я, готовый захохотать.

Заняться мне оказалось совершенно нечем, домой ехать было далеко, да и что там, в пустой квартире, делать неудачнику и маргиналу. Так что я отправился гулять.

Ненавижу гулять.

Единственное спасение: по дороге придумать себе заведомо бессмысленное дело.

И немедленно исполнить задуманное.

Как и договаривались, через три часа я набрал ее.

— Да, я выхожу, — ответила она так, будто я звонил ей уже в сто двенадцатый раз. Эта ее интонация вселяла щекотные и ласковые надежды.

Она не появлялась еще минут пятнадцать, но все это время я стоял у подъезда с воробьиным сердцебиеньем.

Наконец, прогромыхал лифт, зацокали каблучки, пропищала дверь, она появилась — уже не в плаще, а в какой-то розовой куртке, в короткой юбке, туфли с бляшками…

Я потянулся поцеловать ее в щеку, мне показалось, что уже можно — целый день знакомы. Она позволила это сделать, но тут же негромко высказала:

— Не надо стоять у подъезда, все видят.

— Прости-прости, больше не буду. Я боялся, что придет кто-нибудь другой в гости, и ты по забывчивости уйдешь не со мной, а с ним.

Она тревожно посмотрела на меня.

— Кто-то приходил, что ли? — спросила, помедлив.

— Да нет, это я шучу.

Пока

мы шли по двору, она молчала, будто опасаясь, что соседи по дому нас смогут подслушать прямо из своих квартир. Но на трассе она оживилась, разулыбалась, несколько раз быстро взглядывала на меня и, похоже, решил я самонадеянно, каждый раз оставалась довольна увиденным.

Иногда только чуть-чуть начинала сомневаться — и тогда снова мельком, будто случайно, осматривала меня.

…может, я тоже ей встречался?

— Ты меня не видела никогда? — спросил я.

— Где? — с некоторым испугом переспросила она.

— Не знаю. Где-нибудь. Не видела?

— Почему я должна была тебя видеть?

— Да нет, не должна. Просто — не видела?

Она скроила гримаску по типу: слушай, надоело, смени тему, — но тут же справилась с собою и разгладила мимику.

— Куда пойдем? — поинтересовалась, кротко вспорхнув ресницами.

— В кафе, — твердо сказал я.

— Тут нет хороших.

— Пойдем в плохое? — предложил я.

— Ты чего такой? — спросила она с искренним, почти детским удивлением.

— Все-все, ловим машину и едем, — заторопился я, смеясь. — Едем-едем-едем. Куда ты хочешь?

— В нормальное какое-нибудь место хочу, — сказала она спокойно.

В нормальном месте цыганочка заказала себе оливье и очень быстро его съела, зачем-то держа нож в правой руке и ни разу им не воспользовавшись.

Я не мог ей налюбоваться. Эти скулы, эти брови, эти виски — ну, так же не бывает. И голос становился все больше и больше похож на прежний. Только интонации казались более линейными, а не угловатыми и неожиданными, как тогда…

…впрочем, что мы знаем о женском голосе, пока она не вскрикнет сначала, выразимся так, от нас, а потом, чуть позже — на нас…

После оливье она ела мидии, все это мы обильно запивали красным вином.

Мне удалось несколько раз ее рассмешить, смеялась она с удовольствием, только чуть громче, чем надо, и как-то даже не над тем, что я говорю, а над тем, как я говорю, и какие странные обороты употребляю в речи.

— Ты так много разговариваешь, — посмеивалась она. — И все такую ерунду. Как не мужик совсем, а вроде пацана.

И мы снова смеялись. Смех словно перехлестывал через край — настолько было хорошо.

Несколько раз она, когда смеялась, употребляла нецензурные слова — но звучало это примерно так, как если несешь на вилке соленую мидию ко рту и вдруг она падает в полный бокал со сладким вином.

В какой-то момент мне расхотелось сидеть в кафе: буквально в одну секунду.

Я тут же, посреди своей же фразы, предложил:

— Может, на воздух, к фонарям?

Она долго думала — и явно по поводу фонарей, почему-то никак не умея определиться с этим словом: зачем оно вообще прозвучало?