Восьмерка

Прилепин Захар

— Так, — неопределенно ответила она.

Из квартиры шел характерный запах — я сам это зелье никогда не любил, но мои былые сотоварищи часто себя веселили подобными растеньями, раскуривая их по очереди.

В комнате, различимой за спиной Рады, вдруг появился силуэт Прони. Он молча замахал мне руками: заходи, заходи!

Рада, заметив, что я смотрю куда-то поверх ее головы, оглянулась.

Прон был в брюках, причем, судя по болтающемуся туда-сюда ремню, надел их только что. Рубаха была расстегнута на все пуговицы. Волос на Прониной груди не росло.

Мне

показалось, Проня зовет меня, чтоб я убедился в чем-то важном и приятном ему.

Но я подумал, что и так уже все вижу, к чему еще заходить.

Сам потянул на себя и закрыл двери пред собой.

С тех пор я не встречал его вовсе.

Мне рассказали недавно, что Прон совсем болен и тело его страдает.

И сердце, и печень, и почки, и легкие, и половина костей, и в гитару выгнутый позвоночник — все расхотело служить и повиноваться.

Он никого не пускает в дом, живет один — в ужасе и в полузабытьи, еле передвигаясь от кухни к дивану.

Ему назначили пенсию по инвалидности — Проше! огромному Проньке…

Кудри его разгладились, и остались только измученные глаза.

Кто приносит ему хлеб? Кто подает воду, Боже ты мой…

Я иногда хочу к нему зайти, но никак не решаюсь и все откладываю и откладываю на потом, словно боюсь дурного завершения этой истории.

Но все уже случилось. Все окончательно не сбылось.

Тень облака на другом берегу

I

Когда я ложился спать, головой в большую подушку, сердце билось с таким звуком, как если бы ребенок, скорей всего мальчик, красивым зимним утром, в тихой, еще сонной деревне, идет в валенках по крепкому, розовому снежку. Хруст. Хруст.

…такая полутьма и тихая тайна вокруг, и огромно место для жизни.

Нет никакого греха в моей любви к чужой жене — так казалось мне тогда.

Я и не знаю большего счастья, чем целоваться посреди вечернего двора, когда она неожиданно выбежит к тебе навстречу из-за угла, в этом своем пальто или плаще… черт, я не помню даже. Сейчас глаза закрою и вспомню, что там было под ладонями.

…нет, совсем не плащ, и не пальто там было, а сначала влажный от первого и легкого снега затылок, а потом, если поднырнуть руками, спина — такая тонкая, теплая.

Господи.

И рот, рот, рот — хорошо, когда умеешь целоваться и в руках сила и нежность.

Скользишь пальцами по ее позвонкам, ищешь ладонями ее лопатки — вот их нет совсем, вот они вдруг возникли, острые, — и все это время рот, рот, рот. Когда же мы дышали, если так много и подолгу целовались?

Потом она тащила меня куда-нибудь — и приговаривала при этом:

— Идем скорей… Идем! Не знаю куда! Куда-нибудь!

А сама знала.

Мы бежали, распахнутые и расхристанные — ее плащ или, черт, пальто расстегнул я, а когда она успела расстегнуть мою куртку, я даже не замечал.

Впрочем, не только куртку, а вообще все расстегнуть, что на молнии, — про это все я догадывался оттого, что вдруг чувствовал где-то внизу живота сквозняк и холодок, как будто

мне туда насыпали железной мелочи.

То ли усмехаясь, то ли шепотком ругаясь, на несколько секунд остановившись, я застегивался.

— Ты чего там? Иди так, никто не видит! — торопила она меня, втаптывая в асфальт не прижившийся блеклый снежок и зачем-то прикасаясь к своим заалевшим щекам кулачками. Один кулачок мерз голый, а второй грелся в варежке. Она ходила в варежках — как же от этого было не тронуться рассудком.

— Ты что в варежках? — спросил я.

— Не знаю, куда-то перчатки засунула, — засмеялась она.

Спустя десять минут быстрого хода я подозрительно интересовался:

— Это что?

— Ты слепой? — отвечала она. — Гараж.

Никак не могла справиться с ключами, подзывала меня на помощь:

— Иди, что стоишь! Попробуй открыть!

— А чей это гараж? — спрашивал я, пытаясь хотя бы вытащить ключ, чтоб вставить его заново и по-нормальному, а не наискось.

Она разглядывала на слабом свету от далекого фонаря свой надломанный ноготь и не отвечала.

Мне удавалось извлечь ключ.

Я осматривался. Рядом, набычившись, стояло еще несколько гаражей. Все на замках, кроме одного, — там громко играла музыка, а из приоткрытой двери на снежок, смазанный свежими следами шин, косо падал свет.

— Ну? — еще раз спрашивала она.

Наконец, получилось.

Мы заходили в гараж. Там стояла черная скуластая машина.

— Залезай скорей внутрь! — приказывала она, одновременно пытаясь разобраться с брелком сигнализации. Я дергал дверь, машина резко взвывала — к счастью, это продолжалось недолго, только секунду, — она случайно нажимала нужную кнопку, сигналка вырубалась на полувскрике, но мы успевали ужасно напугаться — и от страха принимались хохотать, сначала сдавленно, а потом, забравшись на задние сиденья, уже громко. Хохотали, и тут же начинали целоваться, опять эта моя молния ерзала туда-сюда… и я всю анатомию ее джинсов знал наизусть, до сих пор знаю. Вот сейчас закрою глаза и проделаю все то же самое: правой рукой, двумя пальцами, указательным и безымянным подхватывается ремень и тянется на себя, чтоб его черный ароматный язык выбрался наружу… потом перехватываешь этот язык в ладонь и тянешь в обратную сторону: щелк — и ремень уже просто свисает, ничего не охраняя… дальше удобнее всего сразу двумя руками найти верхнюю пуговицу на джинсах и расстегнуть… почему-то ее молнию, в отличие от моей, столь же просто вскрыть не удается. Надо, чтоб она сама помогла — чуть подалась спиной назад: очень тугие джинсы.

…очень тугие, тугие, тугие дж-ж-ж-жинсы…

Тут она, взвизгнув, выясняет, что кожаные сиденья в машине ужасно холодные.

Поспешно, словно зверек, она взбирается ко мне на колени и, чуть подсуетясь рукою, говорит:

— Вот… так. Грей меня скорее.

— Это что, ваша машина? — спрашивал я, трогая пальцем мягкий потолок авто.

— Наша, наша, — отвечала она веселым шепотом, поскорее натягивая джинсы прямо на голое, так сказать, тело.

— Муж на ней ездит? — интересуюсь я, с некоторым опасением произнося слово «муж».