Восьмерка
Шрифт:
— Дурак! — вдруг догадался Новиков, о чем молчал Леха. — Мне же опер говорил: во дворе по адресу Сретенский, дом десять… Тебе разве не говорил?
— Точно, — выдохнул Леха.
Новиков почувствовал, что они оба по-прежнему пьяны, но вдобавок к этому еще и чем-то напуганы.
Это было странное и общее чувство: они шли на место преступления, которое не совершали, но ощущенье было такое, что — совершали.
Молодые люди появились во дворе, озираясь, будто боялись увидеть труп, который так и лежит здесь с тех пор.
Во дворе
— Как ты думаешь, где? — спросил Леха.
— А ты? — спросил Новиков.
— В песочнице, — решительно ответил Леха и зачем-то указал пальцем на песочницу.
— А я думаю, у мусорного контейнера, — ответил Новиков негромко и пошел на вялый запах.
Из контейнера, когда они уже подходили, то ли взвизгнув, то ли гавкнув, вдруг выпрыгнула собака — Новиков едва дух не испустил от ужаса, а Леха так вообще подпрыгнул.
Они чуть ли не на цыпочках подошли к мусоросборнику и долго вглядывались внутрь.
Отвлек их неприятный мужской голос:
— Вот вы где, обсосы.
Новиков с Лехой оглянулись, увидев пред собой мужика под два метра ростом. Разноцветный хохол на голове и подведенные глаза внятно пояснили, кто пришел.
— Вы кого там суками называли, обсосы? — спросил тип с хохолком.
Тип явно был под каким-то будоражащим кайфом.
Новиков с Лехой переглянулись. Леха вдруг перегнулся в контейнер и выхватил оттуда первый попавшийся предмет — им оказался старый чайник.
Леха поднял руку — и стоял так с чайником, как проводник в поезде.
Новиков встал между другом и недругом, еще не придумав, как исправить ситуацию, но этот, с хохолком, странным, женским каким-то, но очень сильным движением толкнул его в грудь, и Новиков повалился — в падении успев заметить, как Леха взмахнул чайником, угодив противнику ровно в голову.
Спасла всех немолодая женщина, раскрывшая занавески в окне первого этажа и закричавшая:
— Вы что ж теперь каждый день тут будете убивать?!
Новиков поднялся, подхватил Леху… не сговариваясь, они побежали, роняя слюни и матерясь…
«Убили!» — подумал Новиков, оглядываясь и видя сначала женщину в окне, а потом этого, с хохолком, валяющегося на земле.
Но спустя секунду Новикову в спину очень больно попал чайник.
— Ах, ты гад! — взбеленился теперь уже он, кинулся было искать этот чайник на земле, но тут уже Леха подхватил Новикова, повлек прочь из дворика.
Новиков старался матери никогда не врать. Она, безусловно, не знала многого, но если б вовремя посмотрела сыну в глаза и спросила: расскажи, что там у тебя, мой хороший, — он открыл бы всё. Под материнским взглядом терялся, как в детстве. Тем более, кто сказал, что оно кончилось? Детства нет только у родителей, а наше детство не прекращается никогда.
Утром она позвала его завтракать. Новиков, забыв про свое опухшее лицо, побрел на запах омлета с сыром.
— Отец
Он сдался очень быстро; тем более что втайне, кажется, все-таки хотел этого. К матерям очень часто отношение двойственное: с одной стороны, мать неизменно всего боится и неуемно переживает о любой ерунде — но, с другой, когда ее видишь, почемуто не покидает уверенность, что она переможет такое, отчего любой мужик сломается пополам.
В общем, Новиков все рассказал под омлет. И чем больше рассказывал, тем омлет становился вкуснее, да и сам Новиков будто прибавлял в собственных глазах — его страдание, и материнская реакция на это страдание неожиданно придали ему ощущение почти уже гордости и даже некоторого восторга. В конце концов, что такое счастье, как не страстно разделяемая кем-то наша любовь и жалость к себе.
Мать уговорила Новикова раздеться по пояс. Он будто нехотя позволил стянуть с себя майку. Мать трогала его спину, шею, грудь, спросила сто сорок раз: тут болит, а тут, а вот здесь, а если так?..
В конце концов, Новиков подустал и обрадовался, когда позвонила Ларка.
После материнского утешения он явно почувствовал себя парнем хоть куда.
— Приезжай, надо поговорить, — попросил Новиков подружку.
— У тебя нет, что ли, никого? — поинтересовалась Ларка.
— Нет. В смысле, есть, — Новиков скосился на мать, которая мыла посуду.
— Может, ко мне тогда? — предложила Ларка.
— Ну, давай к тебе, — согласился Новиков.
Ларка хмыкнула.
Мать все это время так и стояла спиной, но даже по ее спине Новиков понял, что она догадалась о содержании разговора и не очень довольна.
— Трудно ей, что ли, до тебя доехать? — сказала мать, когда Новиков уже одевался. — Мало ли что с тобой случится.
— Да чего случится! — отмахнулся Новиков, чувствуя себя при этом как первокурсник, собравшийся на первую ночную студенческую пьянку.
— И надо что-то решить, что с этим делать, — наседала мать. — Чего ты носишься туда-сюда!..
Как всякий внимательный сын, Новиков примерно мог догадаться, что мать собиралась сказать и не сказала.
Она собиралась сказать:
«Носишься туда-сюда. Нужен ты ей. Сама бы приехала, не надорвалась».
А подумала при этом: «Эта, что ли, вертихвостка будет тебя беречь, если с тобой что произойдет? Да она немедленно замуж выскочит…»
Как все это могло уживаться с тонкими, застиранными, жалостливыми материнскими пальцами, ее нежнейшими касаниями, ее беспримерным пониманьем забот сына — Новиков не понимал. И, наверное, не очень хотел понять.
Отец как-то сказал Новикову, что первая половина совместной жизни мужчины и женщины это кромешная борьба: мужчина борется с женщиной, чтоб она осталась какой была, женщина борется с мужчиной, чтоб, он, наконец, изменился.