Восьмерка
Шрифт:
— Что, чмо голубиное, готов к даче показаний? — кричал иногда опер, и когда Новиков не отвечал или отвечал не так, как требовалось, лицо опера вновь становилось почти спокойным, лишь немного раскрасневшимся от усилий.
Новиков чувствовал свою голову как огромный мясной шар, рыдающий всем своим мясным существом — ежесекундно ему казалось, что от следующего удара лопнет щека и в трещину вытечет глаз, лимфа, всякая иная телесная жидкость.
Во рту при этом было сладко, как от леденца. Как от нескольких
Новикова никогда в жизни так не били. Он ужасно хотел заплакать.
— Слушайте, пожалуйста… — просил он. — Я расскажу вам всю свою жизнь, все подробности, только не надо уже больше…
— На хер мне нужна твоя пидорская жизнь, — отвечал опер совершенно обыденным голосом, он сидел у Новикова на груди и зачем-то выправлял деформированную бутылку, она хрустела у него под пальцами. — Будешь писать добровольное признание по поводу убийства в Сретенском?
— Я же сказал вам, я клянусь — я никого не убивал, я не был там!
— А где ты был позавчера вечером?
— Не знаю, не помню, гулял… Подождите, не бейте. Не помню! Но там не был точно!
— А друг ваш был? — спросил опер, хмуря лоб.
— Не знаю, откуда мне знать, — ответил Новиков, чувствуя быстрый и ужасный стыд, что словно бы предает Лешку, — хотя сам наверняка знал, что Лешка не мог никого убить.
— Врешь ты все, голубня, — сказал опер и влепил Новикову по лбу, но тут бутылка, наконец, лопнула и все вокруг окатила обильной теплой водой.
— Тьфу ты, — сказал опер, вставая и стряхивая воду с рук.
Новиков шевелил и кривился щеками, чтоб скорей отекла вода, но рот открыл — хотелось пить, пить, пить — все кругом было в газировке, а в рот не попало.
Опер задумчиво посмотрел Новикову прямо в рот.
— Я не голубня… у меня девушка есть, — сказал Новиков.
Опер стоял расставив ноги, и Новиков видел его набрякший, странно обильный пах, живот, заметный в чуть выпроставшейся рубахе, подбородок с плохо сбритой щетиной и следом пореза.
— Девушка, да, — согласился опер и пошел к своему столу. — С хером в сорок сантиметров, — добавил он, шелестя бумагами на столе.
Новиков перевалился на бок.
— Вставай, хули ты улегся тут? — вполне равнодушно сказал опер, возвращаясь к Новикову.
По пути опер поднял разорванную бутылку и бросил ее в ведро у входа.
«Неужели он совсем не боится, что я вцеплюсь ему в лицо, в глотку?» — снова спросил себя Новиков. Сам-то он знал, что никуда не вцепится и даже напротив — подтолкни его ноготком, скажи, что нужно поблагодарить опера за старанье и волнение, — он, наверное, поблагодарит. Почти наверняка.
— Иди в коридоре подожди, — сказал опер. — А я пойду еще газировки куплю, — хохотнул опер своей шутке и подтолкнул Новикова к выходу.
Новиков потрогал свои щеки и не
— Тут сиди, — уже в коридоре опер показал Новикову на скамейку.
Он ждал на скамейке в коридоре — почти свободный человек.
Можно было подняться, пройтись.
Мысли перепутались, даже думать их до конца оказалось болезненно и противно.
Новиков медленно опускал и поднимал ресницы. Облизывал кончиком языка губы. В механическом движении лицевых мышц было куда больше смысла, чем в попытках осмыслить что-нибудь.
Из-за угла коридора раздавались иногда хлопки дверей, шаги, невнятный шум.
«Неужели оттуда не слышно, что тут происходит?» — подумал Новиков.
Он смотрел на синюю решетку, в которую вышел опер минуту назад.
«Может быть, там обычный язычок, который всего лишь надо отодвинуть и все?» — подумал Новиков, никак не решаясь встать.
«Разве я могу быть опасным преступником, раз меня посадили тут в коридоре, никак не связанного?» — еще раз попытался успокоить себя он.
Раскрылась дверь соседнего кабинета, и оттуда вышел другой хмурый опер, Новиков узнал его — этот сидел на переднем сиденье.
Опер молча смотрел на Новикова.
— Здравствуйте, — сказал Новиков, как будто они виделись когда-то очень давно.
Но не прошло и получаса с тех пор.
Совсем близко послышались многочисленные шаги, и Новиков вдруг увидел Лешу — его тоже подвели к решетке. Непонятно только, где все они были эти проклятые полчаса.
Рядом с Лешей стояли двое незнакомых оперов.
За ними топтался его, Новикова, мучитель — действительно, с двумя бутылками воды в руках.
Дверь открылась, Леша заулыбался во все лицо, увидев Новикова.
— Ну, как ты? — спросил так, словно обращался к сдавшему экзамен сокурснику.
Новиков смотрел на Лешку, не в силах открыть рот.
Опер, вышедший минуту назад из своего кабинета, неожиданно нанес подошедшему близко Лешке очень сильный удар ногой в пах.
Лешка как стоял — так и обрушился, выпучив глаза.
Его подхватили под руки и вбросили в тот кабинет, откуда вышел опер.
Новиков вжался в стену, но его и не думали трогать — все опера быстро разошлись кто куда.
— Надо? — успел спросить новиковский опер, протягивая кому-то из напарников в той комнате, где оказался Лешка, бутылку минералки.
— Без газа? Невкусная! — ответили ему и захлопнули дверь.
Сначала было тихо, а потом начал глухо вскрикивать Лешка.
Когда он замолкал, раздавались невнятные вопросы, какое-то мычанье. Потом Лешка опять вскрикивал — жалобно и просительно, как мальчик.
Новиков встал, снова сел. Опять поднялся и минуту стоял у того кабинета, где били Лешку, взявшись за ручку двери.