Восьмерка
Шрифт:
Мужчина как раз провожал Новикова взглядом — их глаза встретились. Новиков подмигнул, мужчина отвернулся.
Новикова весьма небрежно втолкнули в следующий коридорный отсек — и за спиной его с неприятным, но мягким звуком захлопнулась голубая решетка.
Кабинет, впрочем, располагался почти тут же, в двадцати метрах от решетки.
Новиков зашел туда, следом один из оперов, другие будто растворились. На Новикова опер не смотрел, что настораживало и даже раздражало. Зато на столах был очевидный беспорядок: бумаги,
— Садитесь, — сказал Новикову опер.
Слово «садитесь» он произнес так, будто в нем было два длинных «с» и какой-то один не очень приятный гласный призвук посередине.
И тем более, решил Новиков, его не будут бить потому, что в кабинете остался всего лишь один человек.
А Новиков без наручников.
А ведь он может оказать сопротивление. По крайней мере, он сам так себе сказал.
«Хотели бы применять насилие — осталось бы двое, и наручники бы надели», — совершенно деревянными словами и длинными предложениями, мысленно проговаривая их целиком, размышлял Новиков.
Как почти всякий не служивший в армии и не сидевший в тюрьме человек, он очень боялся физической боли.
Поверх бумаг на столе оперативника стояла пластиковая бутылка с газированной минеральной водой. Она была почти полна.
Присев на стол, опер бережно открыл ее и отпил полглотка. Потом старательно закрыл бутылку и, перехватив ее поудобнее, очень сильно ударил Новикова по голове.
Ощущения были такие, словно новиковскую голову раздавили, как битое теплое яйцо всмятку. Мозг потек, весь рот наполнился липким и противным.
Едва придя в себя, Новиков что-то вскрикнул, взмахнул, защищаясь, рукой и, кажется, опять попытался улыбнуться — ему все казалось, что это шутка: бутылкой же бьют — не табуреткой, это почти забавно, только, как выяснилось, ужасно больно… — но опер снова изловчился и нанес два удара по черепу, по уху, с разных сторон.
— Вас опознали, ублюдки! — заорал опер. — Опознали и тебя, и подельника! И орудие убийства нашли в мусорном баке в соседнем дворе! Все есть! Осталось только твое чистосердечное признание! Все, блядина, приехал! Готов рассказывать?
— Чего? — едва выдохнул Новиков, потому что опер держал его за волосы и смотрел в упор, глаза в глаза — дышать на таком расстоянии значило бы оскорбить правоохранителя. — Что за чушь? — спросил Новиков одними губами.
— Чушь, блядь? — спросил опер, и дальше Новикову снова стало больно и страшно, и все вокруг громыхало и подпрыгивало. Бутылка, наконец, вырвалась из рук опера… ударилась об стену, упала, пробка сбилась, раздался шип, полетели брызги… некоторое время бутылка крутилась на месте, как готовая взорваться мина.
Новиков осознал себя снова, когда лежал почему-то на животе, глядя в упор на бутылку, которая перестала крутиться, но продолжала
— На стул, — сказал ему опер.
Чертыхаясь, Новиков встал рядом со стулом, не решаясь присесть.
— На стул, — тем же тоном сказал ему опер.
— Объясните мне, пожалуйста, в чем дело? — бережно произнося слова, сказал Новиков и тут же физически ощутил, как быстро от ударов бутылкой опухло его лицо: казалось, что ему пришили лишний слой липкого, вислого мяса к щекам. Слова поэтому все равно получились неряшливые и расхристанные.
— Позавчера вечером вы и ваш любимый товарищ — или кто он вам, подруга? — в два часа ночи, совместно, во дворе по адресу Сретенский переулок, дом девять, совершили убийство с целью ограбления. Такого же голубка, как вы, кстати, и замочили — уж не знаю, были вы знакомы или нет. Ваша проблема только в том, что есть свидетельница убийства, которая в упор из окна смотрела, что вы там вытворяете. Как вам вообще в голову это пришло, я хер его знаю.
— Подождите, — скривился Новиков, борясь со своими щеками, которые становились все больше и тяжелее. — Подождите! Какая подруга? Какой голубок?
— Вы друг друга можете сношать! — снова заорал опер и, ухватив в кулак ворот новиковского пиджака, усадил его на стул. — Друг друга сношайте! А мне ты мозги не еби, у меня другая ориентация!
— Я не… — начал Новиков, поворачиваясь на стуле вослед оперу, который пошел за бутылкой, поднял ее, раскрутил, глотнул и снова закрутил. Газировки осталось гораздо больше половины.
Новиков это отметил. Он даже успел подумать, что если б газировки осталось меньше — его б не стали бить пустой бутылкой: не больно же.
Впрочем, вид у опера был настолько спокойный и отстраненный, что Новикову все равно показалось: его больше не будут бить. В ту же секунду опер взял Новикова за волосы и с силой ударил бутылкой по уху.
Ухо завопило. В голове снова разгорелся тошнотворный костер.
— Прекратите! — заорал Новиков, пытаясь выставить вперед руки, но тут же словил бутылкой по губам; причем опер, обходя Новикова, так и держал его за волосы, скручивая их в жгут.
Держа в ладони создавшуюся косицу, опер, примериваясь и с оттягом, трижды ударил Новикова по одной и той же щеке.
— А-а-а! — дуром закричал Новиков. — Спасите! — он попытался избежать нового удара, толкнулся ногами и, услышав чавкнувший хруст собственных волос, упал на пол.
Опер на секунду остался стоять с потным клоком в руке, — но тут же присел на колено, спокойно признав:
— Так даже удобнее!
Он уселся Новикову на грудь и, меняя руки, еще какое-то время бил его бутылкой по щекам.
Вокруг летали новиковские волосы, налипая на бутылку, на стул, на руки и щеки опера, на лоб Новикова.