Восхождение Плотника. Том 5
Шрифт:
Я стоял на краю просеки осматривая результат нашей работы. Кольцо из поваленных деревьев охватывало заражённую зону со всех сторон. Между кромкой бурелома и стеной здорового леса тянулась мёртвая полоса расчищенной земли, на которой не осталось ничего кроме пней и снега. Двадцать метров голого пространства, через которое огонь не перепрыгнет, даже если внутри воцарится преисподняя.
Внутри кольца лежали тысячи поваленных стволов, перемешанных с заражёнными деревьями и останками маяков. Здесь же стояли ещё живые сосны и ели, которые мы не трогали, потому что они и так были обречены. Когда пламя доберётся до них,
— Ярый, признаю, удивил. Не думала что успеешь за день то.
Произнесла Пелагея неслышно подойдя со спины и встала рядом.
— Ещё ничего не закончено.
Я взял факел, который Захар притащил с ближайших саней, поджёг его и несколько секунд стоял, глядя на пламя. Огонь потрескивал, отбрасывая на снег подвижные оранжевые тени. В его свете лица мужиков, столпившихся повсюду, казались бронзовыми масками.
А потом я размахнулся и швырнул факел на ближайший поваленный ствол усыпанный сухой хвоей. Смолистая хвоя занялась мгновенно, огонь побежал по ветвям и перекинулся на соседний ствол. Через минуту горело уже с десяток деревьев, через пять минут пламя охватило сотню метров площади. Особенно хорошо горели отравленные деревья. Они полыхали так, будто их облили бензином.
Жар ударил в лицо, и мужики попятились от кромки просеки. Огонь набирал силу с пугающей скоростью. Сухая древесина горела с яростным треском, искры взлетали в вечернее небо, а над горящим лесом стала подниматься поначалу прозрачная дымная пелена, которая густела с каждой минутой.
Через полчаса внутри периметра бушевал настоящий ад. Огонь перекидывался с поваленных стволов на стоящие деревья, те вспыхивали факелами, и кроны их рассыпались снопами искр. Зной от пламени стоял такой что снег на просеке растаял до земли, обнажив чёрный промёрзший грунт.
Маяки вспыхивали один за другим. Я насчитал четырнадцать тёмных клубящихся столбов поднявшихся в небо прежде чем сбился со счёта. Каждый выброс обратной живы добавлял огню фиолетовый оттенок, от которого по спине бежали мурашки.
Я развязал холщовый мешочек и вытащил оттуда по одному корню полыни и чернокорня. Пелагея уставилась на меня и улыбнулась.
— Ты сама сказала что чернокорень делает пламя очищающим. А у нас как раз одно гигантское пламя. — усмехнулся я.
— Думаешь этого хватит? — Спросила она.
— Сейчас узнаем. — Ответил я и швырнул корешки в огонь.
Глава 10
Корешки вспыхнули моментально, и огонь изменился. Из багрово-лилового он превратился в ослепительно белый. Изменённое пламя прокатилось волной по всей зоне горения, пожирая тёмные выбросы обратной живы. Превращая маслянистую копоть в сизо-зелёную дымку с горьким ароматом полыни.
Очистительное пламя набрало такую мощь, что рёв его заглушил потрескивание горящих стволов. А мужики стоящие рядом хоть и орали что-то друг другу, но ничего не было слышно.
Пелагея стояла рядом и смотрела на горящий лес. Серые глаза её отражали пламя, а на лице играла улыбка.
— Никогда бы не подумала что ты именно таким образом решишь эту задачку! Спалить к чёртовой матери пятую часть леса
Смотря на стену огня я равнодушно произнёс:
— Да плевать мне на его чувства. Точно так же как тебе было плевать на дружбу с Фомой. Сейчас вопрос стоит о выживании, а не о хороших взаимоотношениях. Если трухлявый имеет хотя бы отдалённые зачатки разума, то он должен понять что я сделал необходимое. Иначе и он и его чёртова роща сгнили бы через пару недель.
— Так то оно так. Но то что для тебя обычное дерево, для него тоже самое что родное дитя. Даже понимая необходимость жертвы, такое не забудешь, — возразила Пелагея.
Ответить мне было нечего. Я защищал то что мне дорого, уничтожая то что дорого лешему. Так или иначе этот кусок леса очень скоро бы погиб, но Пелагея права. Знать и чувствовать это разные вещи. Даже если Леший знает что я всё сделал верно, чувствовать он может совершенно обратное. Вечная борьба сердца с разумом.
Вздохнув я продолжил смотреть как огонь внутри кольца пылает до глубокой ночи. Мужики разъехались по домам, усталые и перемазанные сажей, а я остался на просеке вместе с Тарасом и Пелагеей. Мы следили за тем чтобы огонь не перекинулся за мёртвую полосу, и пару раз пришлось забрасывать снегом занявшиеся пеньки на краю просеки, но в целом всё прошло гладко.
К рассвету от пожара остались лишь тлеющие угли и обширное пепелище, над которым клубился сизый дым. Заражённая зона перестала существовать. Маяки сгорели, тёмная жива в почве выгорела дотла. Чернокорень сделал своё дело. Я прогулялся по пепелищу выискивая остатки скверны, но её не было.
Осталось только чёрное поле, усеянное обугленными пнями. Такое зрелище вызывало чудовищную тоску. Ведь ещё вчера здесь стоял живой лес, а сегодня на его месте расстилалась мёртвая зона. Десятилетия деревья росли даруя пищу и защиту лесным жителям, а теперь…
Где-то в глубине леса, за пределами пожарища, раздался протяжный скрип. Негромкий, но отчётливый, будто огромное дерево медленно наклонилось под порывом ветра. Только ветра не было, утро стояло безветренное, и скрип повторился, громче и ближе. За ним прокатился низкий вибрирующий гул, от которого загудела земля под ногами.
Это был Леший. Он скорбел о утрате, но на глаза не показывался. Вряд ли он боится меня, скорее просто не желает больше меня видеть. Дружба закончилась. Впрочем, была ли когда-то эта дружба? Лесная нечисть всячески мне пакостила и пыталась убить. Когда же я спас его, то получил в дар дубок и нейтралитет от трухлявого. Он больше не нападал, а я не лез к немую. Своего рода мирное соглашение.
Развернувшись я зашагал по просеке в сторону Яриловки, оставляя за спиной тлеющие угли и гул рассерженного леса. Впереди ждала горячая каша, объятия Златы и новые проблемы, которые мог решить только я. Правда любое решение лишь плодило новые неприятности…
Корчма в Берёзках стояла у развилки дорог и выглядела так, будто строил её пьяный плотник. Крыша просела, из щелей между брёвнами лез мох, а вывеска над дверью, когда-то изображавшая кружку с пеной, облупилась до неузнаваемости и скорее напоминала раздавленную жабу.