Восхождение Плотника. Том 4

Панарин Антон

Не успел я дойти до мастерской, как из-за навеса вывалился Петруха. Здоровяк был в тулупе нараспашку, рукава закатаны до локтей, на лбу испарина, хотя на дворе мороз трескучий. Видимо бегал между бригадами с утра без передышки.

— О, Ярый! Я тебя ищу! — выпалил он, утирая лоб тыльной стороной ладони. — Участки под расширение с Древомиром разметили, колышки вбили и бечёвкой обвязали. Пойдёшь глянешь?

— Молодец, Петя. Потом гляну, — кивнул я, и Петруха расправил плечи от похвалы. — Теперь бросай всё и бери с собой троих лесорубов, а после

топай в деревню.

— И чё?

— Да ни чё. Ермолай привёз кучу бруса. Выберешь какой покрепче, и досок дубовых наберёшь.

Петруха нахмурился и почесал затылок, от чего шапка съехала на глаза.

— Куда наберу?

— Как куда? А дом мы тебе из чего строить будем? — Петруха расплылся в счастливой улыбке, а я почувствовал себя дедом Морозом, весь день приношу радость людям. — Завтра начнём строить обещанное, а то тут Дуська на меня наехала, сказала что вы внуков до сих пор не заделали. Не порядок Петя. Демография Яриловки только на вас с Анфиской и держится. — Сказал я набросив наигранной строгости в голос.

— Демо… Чего?

— Не обращай внимания. — Отмахнулся я. — Лучше топай за брусом и досками, пока их не растащили на другие нужды.

— Да я то потопаю. А ты про дом сейчас серьёзно?

— Ага. Настоящий, с печкой и двумя этажами и тремя спальнями. Чтобы было куда детишек расселить когда появятся.

Петруха издал звук, который на стройке обычно издают лебёдки при перегрузке. В следующую секунду сгрёб меня в такие объятия, что рёбра мои жалобно хрустнули, а из лёгких вышибло весь воздух.

— Пусти, дурень! — прохрипел я, упираясь здоровой рукой ему в грудь. — Задушишь!

Петруха разжал хватку, отступил на шаг и заморгал, а из глаз его покатились две крупные слезины, которые он поспешно смахнул кулаком.

— Ярый, я… Ну ты это… Спасибо, — голос его дрожал и срывался, и Петруха, чтобы не расплакаться окончательно, развернулся и рванул к мужикам так, что снег из-под сапог полетел веером. — Мужики! Мужики, за мной! Работа есть!

Трое лесорубов, выбранных Петрухой, побросали топоры и кинулись вслед за ним, не понимая причин спешки, но заражённые его энтузиазмом. Петруха нёсся по тропинке к деревне и орал что-то невразумительное, в чём я уловил слова «дом», «Анфиска» и «вот это жизнь». Через минуту вся четвёрка скрылась за ельником, и стало тихо.

Я же направился в землянку, где нашел мастера. В ряд у стены стояли шесть площадок под прессы. Две из них пустовали, а на четырёх уже красовались свежесобранные дубовые кубы с бронзовыми защёлками на крышках. Мастер стоял у верстака и строгал перекладину для пятого пресса, сгоняя стружку длинными ровными лентами, которые падали на пол и свивались в кольца.

— Дед, тебе помощь нужна? — спросил я, но Древомир, не оборачиваясь, отмахнулся рубанком.

— Иди отсюда, сам справлюсь. К вечеру все будут готовы. Ты лучше озаботься жильцами для коробов, а то кубы стоят, а давить некого.

— Сейчас это исправим, — бросил я закрывая за собой дверь.

Я вышел за периметр

мастерской, углубился в лес и остановился закрыв глаза. Священная роща питала округу энергией, и на этом фоне слабые нити слизневой связи светились мутным зеленоватым светом, едва различимым среди общего потока.

Первую нить я нащупал в трёхстах шагах к северо-западу от мастерской. Пошёл по ней, обходя завалы и утопая в снегу по колено, пока не вышел к буреломному завалу из трёх поваленных елей. Под корнями крайней, в промёрзшей земляной нише, лежал слизень размером с хорошую дыню, покрытый коркой инея. Я вытащил его голыми руками, благо зимой их кислотные свойства пропадают, и потащил обратно к мастерской.

Закинул первого в ближайший готовый куб, захлопнул крышку и защёлкнул бронзовые застёжки. Изнутри не донеслось ни звука, слизень спал мертвецким сном и даже не заметил переезда.

После я вернулся в лес и пошёл по нитям, тянувшимся от первого слизня к сородичам. Второго нашёл в лисьей норе под старой берёзой, третьего и четвёртого обнаружил в углублении под вывороченным пнём, где они лежали бок о бок. Каждого тащил по отдельности, потому что нести двоих разом по зимнему лесу через бурелом занятие для циркового жонглёра, а не для восьмипалого плотника.

Четыре ходки заняли у меня часа два. К тому моменту когда я притащил последнего слизня и запихнул его в куб, солнце стояло низко над ёлками, а руки у меня задубели от мороза и покрылись желтоватой плёнкой слизневого студня, от которого несло сыростью и прелыми листьями.

Батраки, работавшие на складе и обжиге, косились на мои манипуляции со слизнями весь день. Когда я пронёс мимо них первую желеобразную тварь, Степан побледнел и отступил к стене. Гаврила крепче перехватил клещи, а один из братьев Черновых помолился и сплюнул через левое плечо.

Ко второй ходке они уже не бледнели, но и не расслабились. К четвёртой у навеса собралась молчаливая кучка из восьми мужиков, которые таращились на меня со смесью страха и любопытства на лицах.

Я закинул последнего слизня в куб, вышел во двор и подозвал работников. Мужики подошли нехотя, держась кучкой и поглядывая на дверь мастерской.

— Вижу, что вы перепугались, — начал я, и по лицам некоторых было видно что «перепугались» это ещё мягко сказано. — Ничего позорного в этом нет, твари и правда выглядят мерзко. Но давайте кое-что проясним. Скажите мне, топором можно убить?

Мужики переглянулись, потому что вопрос застал их врасплох, ответ был очевиден, а очевидные вопросы от начальства обычно означают подвох.

— Ну, ясно дело, можно, — за всех ответил Степан, почесав шею. Остальные закивали.

— Правильно. Топор может убить или покалечить. Но вы все каждый день берёте его в руки и работаете, и никто из вас не боится топора как чумы. Почему так? Потому что вы знаете, как с ним обращаться, и соблюдаете осторожность.

Я махнул рукой в сторону мастерской, где за закрытой дверью в дубовых кубах спали слизни.