Восемь самураев
Шрифт:
— Геракл, — тихонько проговорила Хель очередное незнакомое слово. — Только без шкуры.
Сраженный наповал мощным обвинением, бородатый как-то стушевался, опустил широкие плечи, сказал упрямо, хоть и без прежней уверенности:
— В сарае можете разместиться. Покажу. Харч принесут. Баньку бабы протопят, погодить придется. И, эта, девку кладите. Мы ее заберем.
— А я? — жалостливо пискнул Шапюйи.
— А ты окажешь нам честь и составишь компанию, — вежливо сообщила Хель, опережая долгую думу человека-медведя. — Я хочу побольше узнать насчет славного вольного града Дре-Фейхан…
И так получилось, что Несмешная Армия,
* * *
Гаваль поет немецкую балладу «Крестьянин и рыцарь» в переводе Льва Гинзбурга. Я чуть-чуть адаптировал перевод под реальность Ойкумены, убрав упоминание крестового похода и проч.
Глава 10
Глава 10
«Не люблю альтернативную историю. Не сказать, чтобы я питал какие-то принципиальные возражения против жанра, скорее это профессиональное неприятие. История — точная наука, имеющая дело с конкретными материальными свидетельствами, которые отражают в своем существовании однозначно свершившиеся события. Свидетельство, то есть некий факт, либо есть, либо нет. Поэтому я счастливо избегаю бесплодных мыслей и догадок о неслучившемся в истории 'континента призраков».
Однако… Признаюсь честно, поскольку я не чужд людских слабостей, временами тоже поддаюсь соблазнительной игре ума «что было бы, если?..» Только мои размышления, так сказать, узкоспециализированы, касаются одной лишь концепции, привлекающей не столько научной выразительностью, сколько эстетическими аспектами.
Я смотрю через минувшие века на истоки Войны Гнева и задаюсь безответным вопросом, а точнее сказать — красивой мечтой, более подходящей для продукта масс-медиа: если бы Хелинда су Готдуа вошла в ряды сподвижников Оттовио Доблестного?
Ее способность делать глобальные обобщения, видеть и читать сложные связи событий, придумывать всеохватные концепции, подниматься над «удельным» вИдением сути вещей, в конце концов, нескрываемое презрение к сословной организации общества — эти качества принадлежат человеку скорее нового времени. Таким был сам «подслух императора», во многом избавленный в силу воспитания и жизненных перипетий от уз, накладываемых происхождением и классовыми интересами даже на лучших сподвижников императора Оттовио. Без сомнения, Хелинда поняла бы суть «Плана Курцио», а также его перспективы для установившегося порядка в контексте надвигающейся синкретической катастрофы. Поняла — и, безусловно, стала бы воплощать в жизнь со всей энергией бескомпромиссного сокрушения любой оппозиции. Окажись Красная Королева тем или иным образом включена в состав Четверки с ее административным аппаратом, объединись два блестящих ума — будущая Великая Герцогиня и Король Шпионов — кто знает, по какой колее двинулось бы дальше колесо истории?
Этого не случилось, но… что было бы?
А случиться могло, особенно принимая во внимание новые данные, проливающие свет на малоизученный период истории дома Вартенслебенов после их сговора с правящей семьей Сальтолучарда и до убийства императора Хайберта Несчастливого. В первую очередь это счетные книги вице-герцогини времен ее пребывания в столице как эмиссара и одного из кураторов финансовой стороны заговора. Записи повседневных расходов, в том числе жалований и даров, позволяют еще не сделать однозначный вывод, но уже выдвинуть обоснованную теорию о том, что Флесса Вартенслебен
Из рабочих материалов конференции «Исследователи — писателям, мост из прошлого в будущее», доклад № 13 декана Маше Мак-Ферросона «К вопросу о пределах допущений в историко-фантастических альтернативах»
* * *
Ужасная Четверка собралась в почти пустом зале, где обычно устраивались балы. Оттовио все еще не мог выбрать себе постоянное место для той или иной работы, так что перебирал дворцы и комнаты в поисках совершенства. Главным элементом зала, можно сказать, осью всех событий был здоровенный стол — культурный реликт, переживший века невзгод. Восьмиугольное сооружение покоилось на трех опорах-гермах, а столешницу покрывали искусно отполированные досочки розового мрамора. В центре стола располагался выложенный платиной и золотой проволокой контррельеф с изображением герба Третьей Династии, последней в череде правителей Старой Империи. Сидение за этим чудом резного и ювелирного искусства заранее придавало соответствующий настрой и вдохновляло на глубокие мысли.
Хотя, справедливости ради, в этот день Четверку следовало назвать Пятеркой, ведь на сей раз Оттовио счел полезным пригласить маркизу Вартенслебен, как человека, играющего важную роль в денежном обеспечении всевозможных предприятий Короны.
Ближайшие сподвижники императора давно уж не собирались в полном составе — осень выдалась тяжелой, обильной вызовами и неприятностями, кои требовали наискорейшего решения. Судя по лицам, которые иное, плебейское перо живописало бы как «мрачно-кислые», с решением не ладилось, притом у всех.
Вартенслебен что-то задумчиво отмечал свинцовым карандашом в книжечке, то и дело вытирая пот со лба изящно вышитым платком. Герцог выглядел болезненным и несчастным. Князь, развалившись на стуле, пил крепленое вино с опытностью мудрого пропойцы, скользя по узкой грани между хмельной элегией и косным опьянением. Курцио Монвузен более обычного казался не человеком, а деревянной куклой, что и пальцем не шевельнет без крайней надобности. Против обыкновения глава имперских шпионов основательно припудрил вытянутое лицо, скорее всего, чтобы скрыть несвежесть от многонощных бдений. В основном Курцио глядел на шпалеру, изображавшую Фортуну. Женщина с повязкой на глазах, вышитая в пять цветов, вращала колесо, произвольным образом помещая людей в райские сады или отправляя в ледяной ад.
Один лишь Безземельный казался хоть и невеселым, но, по крайней мере, бодрым. Внешний облик графа соответствовал последней моде и явно был сформирован под влиянием девицы Фийамон — отказ от материи в пользу хорошо выделанной кожи преимущественно красного и бордового цвета, высокие сапоги под колено с длинным носком, а главное — фантастическое обилие застежек-крючков. Они шли буквально от пальцев ног до неснимаемого капюшона, декорированного в виде складчатого воротника с многочисленными пуговицами, так что «упаковаться» в это самостоятельно, без помощи слуг, не было никакой возможности. Боевой, не «костюмный» меч на старой перевязи без украшений, казался чужеродным и нелепым на сем чуде замшевого искусства. Подобный стиль требовал, чтобы правая кисть была свободна от перчатки (кою следовало изящно заткнуть за пояс) и сверкала драгоценными перстнями. Будучи воином и одинаково владея обеими руками, Безземельный освободил иную, левую руку, оставив ее без украшений, чем вызвал в сообществе столичных модников форменный ураган споров — допустима ли подобная вольность, следует ее считать экстравагантным чудачеством или позорным афронтом?