Ворона
Шрифт:
Миша от смущения покраснел.
– Пора и обедать, наверное, - сказал Алексей.
– Я распорядился, - сказал Абдуллаев.
– Через полчаса все будет готово.
– Какой чудесный вид с террасы на реку!
– со вздохом умиления сказала Ильинская.
– Живу здесь два года и никак не привыкну к этой красоте. Такое впечатление, что паришь над рекой!
– Красиво, - согласился Алексей.
– Очень красиво!
– усилил оценку Александр Сергеевич.
Свет на сцене медленно погас, затем луч прожектора выхватил из тьмы восторженное лицо Маши.
– В заголовки новостей субботнего номера!
– начала она и продолжила: - Банкиры России не склонны преувеличивать
Дали общий свет. Александр Сергеевич беседовал с Мишей.
– Вот некоторые субъекты говорят, что раньше было лучше, жизнь была спокойнее, - сказал Александр Сергеевич.
– Но это не так, и вы это здорово показали. Культурный прогресс человечества идет очень медленно. Мы живем в лучшее время, по сравнению с прошлыми временами, хотя дикости еще много, но значительно меньше, чем прежде. И вы пишете лучше, чем прежде... Тогда вы плели, как вон Маша, - кивнул Александр Сергеевич в ее сторону, - непроницаемую словесную ткань, и только. Хотя тканью то плетение назвать нельзя. Ткань - вещественна и имеет свое предназначение, а то было нечто... бессмысленное. Когда нечего сказать, я думаю, когда пуста душа, то начинается плетение, объемы, главы, как роман на голову, вместо снега! Мертвые слова, фанерное искусство. А у слов есть душа! Вот в чем дело. Эту душу слов нужно почувствовать и познакомить слово со словом. А это могут делать единицы.
Ильинская, сидевшая рядом с Алексеем, шепотом спросила у него:
– Как вы думаете, Маша живет с Абдуллаевым?
– Разумеется, - прошептал Алексей.
– А как же Миша?
– Миша ее никогда не любил. Он прежде видел в ней коллегу по художественной прозе, а теперь... Инерция знакомств, работы. Абдуллаев теперь ему платит тысячу долларов.
– Пойдемте обедать, - сказал Абдуллаев.
Свет погас. Прожектор выхватил крупно руки Маши. Алексей из темноты бодро запел:
Пройдут года, настанут дни такие, Когда советский трудовой народ Вот эти руки, руки молодые, Руками золотыми назовет.
Повсюду будем первыми по праву. И говорим от сердца от всего, Что не уроним трудовую славу Своей страны, народа своего!
После этого луч прожектора осветил сидящую в кресле Ильинскую. Она задумчиво смотрела в зрительный зал.
– Муж оставил меня в пятьдесят шестом году. Я играла горничных и воспитывала сына. Когда сыну исполнилось двадцать лет, он начал заниматься штангой. За год накачался до неузнаваемости. Стал победителем первенства страны, и умер скоропостижно. Я думаю, он совершал ежедневное насилие над своим организмом ради дурацкой победы, о которой теперь никто не помнит. И я, сознаюсь, совершила насилие над собой, с горя родила от главрежа Гену. То было в шестьдесят шестом году. И вот Гена вырос, стал гражданином США, я пожила у него в Нью-Йорке, а теперь он здесь, устроил представительство своей фирмы, торгует компьютерами. И жизнь теперь кажется лирикой, которую можно читать, а можно и не...
Пошел дождь. По стеклам террасы потекли струйки.
После обеда Абдуллаев сказал:
– Я с Мишей съезжу на переговоры. К восьми часам вернемся.
Они ушли.
И дождь кончился. Выглянуло солнце. На улице было жарко, даже душно.
– Пойдемте купаться, - сказала Маша.
– Я останусь, почитаю, - сказала Ильинская.
– Что вы читаете?
– спросила Маша.
– Борхеса.
– А я к нему охладела, - сказала Маша.
– Вообще охладела к прозе.
– Может быть, и я охладею, - сказала Ильинская.
Александр
– Да, нужно прогуляться к реке, ноги помочить.
– Идемте, - сказал Алексей.
– Я удочку возьму.
– Днем, говорят, плохо клюет, - сказал Александр Сергеевич.
– А я так с ней посижу.
Они вышли на крыльцо и по асфальтированной дорожке, по обе стороны которой цвели пионы, спустились к реке. Тут был устроен пляж, насыпан желтый мелкий песок, врыты скамейки.
Маша разделась. На ней был белый купальник. Александр Сергеевич увидел ее загорелые плечи и худенькие, как крылья, лопатки. Маша стояла лицом к реке и размахивала руками.
– У вас красивая фигура, - сказал Алексей.
– Я об этом никогда не заботилась, - сказала Маша.
Алексей молча пошел вдоль берега к кустам. Там он размотал удочку, бросил крючок в воду и сел на траву, затем стащил с себя рубашку.
Александр Сергеевич не спеша разделся и, опережая Машу, пошел в воду. Он шел медленно, ощупывая ступнями дно, и когда вода стала ему по грудь, поплыл саженками на тот берег. Маша поплыла за ним подобием брасса. Они вылезли на том берегу и принялись загорать.
– Я хотел вас спросить об Абдуллаеве, - сказал Александр Сергеевич.
– Что?
– Спрашиваю об Абдуллаеве. Что он за человек?
– Талантливый человек.
– Вы любите его?
– Нет. Я просто с ним сплю, - лениво сказала Маша.
– Собственно, это я и хотел узнать.
– Узнали?
– Узнал.
– А вы что тут делаете?
– спросила Маша.
– Спасаюсь от нищенства, - усмехнулся Александр Сергеевич.
– Спасибо за откровенность.
– У меня комната в коммуналке. В любую минуту я могу уехать отсюда. А зачем? Здесь я сыт, обласкан. Имею хороших собеседников, не беспокоюсь о куске. И мне Абдуллаев нравится.
– Чем?
– Никогда не задает вопросов.
– Вон кто-то на лодке плывет, - сказала Маша.
– Я бы сейчас поел окрошки, да чтобы квас был похолоднее и свежих огурчиков побольше... У вас, Маша, есть цель жизни?
– вдруг спросил Александр Сергеевич.
Маша недоуменно посмотрела на него.
– Это про жизнь? Что ее нужно прожить так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы?
– усмехнулась Маша и добавила: "Как закалялась сталь"...
– При чем здесь "Как закалялась сталь"! Это Чехов. У него бригада, писавшая эту "Сталь", списала. Я хорошо помню этот кусок. Слушайте: "Жизнь дается один раз, и хочется прожить ее бодро, осмысленно, красиво. Хочется играть видную, самостоятельную, благородную роль, хочется делать историю, чтобы те же поколения не имели права сказать про каждого из нас: то было ничтожество или еще хуже того"... Но Чехов не был бы Чеховым, если бы не довел эту мысль до логического конца: "Я верю и в целесообразность, и в необходимость того, что происходит вокруг, но какое мне дело до этой необходимости, зачем пропадать моему "я"?" Вот в чем дело. В "Стали" человек стада дан, а у Чехова индивидуальности, жизнь каждого - бесценна, божественна.
Маша долгим взглядом следила за лодкой, затем сказала:
– У меня какие-то провалы в душе. Ничего не понимаю, что вы говорите. Со мной часто так бывает, смотрю, слушаю, но ничего не понимаю. Все куда-то проваливается. Но каждый отдельный момент кажется важным, самым важным! Я с какой-то исступленностью сочиняла рассказы, стремилась к оригинальности... И все провалилось, затянулось, забылось. К чему? Зачем? Неизвестно.
– Искусство требует каждодневной работы в течение всей жизни, безоглядного служения, и тогда, когда тебя печатают, и тогда, когда тебя не печатают. Каждый день!