Ворона
Шрифт:
– Я не хочу этой сущности!
– воскликнула Маша.
– До чего же примитивна классика! Я жизни своей не пожалею, чтобы бороться с этим примитивизмом. Их время кончилось!
Миша осторожно положил руку ей на плечо, но Маша тут же отстранилась.
– Не надо, - сказала она.
– Ты какая-то дикая.
– Я - ворона! Способна к сложным формам поведения, поэтому настоящую жизнь я не пускаю в свои рассказы, поскольку настоящая эта жизнь чужда искусству, надсмехается над искусством, убивает искусство. Непосредственная
Из правой двери появилась Ильинская. Она слышала последние слова Маши. Ильинская сказала:
– Извините, что вмешиваюсь, но плебс книг не читает.
Миша сложил руки на груди, сказал:
– В общем, это так. Зачем плебсу читать книги?
Следом за Ильинской вошли Александр Сергеевич и Алексей.
– О чем витийствуем?
– спросил Александр Сергеевич.
Ильинская с улыбкой взглянула на него, сказала:
– О плебсе.
– Тема, достойная подробного рассмотрения, - сказал Александр Сергеевич и протянул Ильинской еловую шишку.
– Посмотрите, какая красивая!
Ильинская взяла шишку, стала ее рассматривать, нюхать.
– Как выразительно пахнет смолой, лесом и даже Новым годом!
– А ведь в этой шишке закодировано несколько жизней, - сказал Александр Сергеевич.
– Жаль, что елки не читают книг и относятся к плебсу! Вся природа относится к низколобому плебсу!
Маша подошла к нему и, глядя в лицо, с некоторым раздражением сказала:
– Вы этим хотите укорить меня, но я не обижаюсь. Я не обижаюсь! Ваше время прошло! Вам не дано проникнуть в запредельность моей словесной вязи!
– А я и не собираюсь проникать, - отшутился Александр Сергеевич. Мне Чехова достаточно: "Дуплет в угол... Круазе в середину..."
Из левой двери появились Абдуллаев с Соловьевым. У Соловьева в руках был пухлый скоросшиватель с квартальной отчетностью.
– Налоги режут без ножа!
– фыркнул Соловьев.
– Загоняйте все в производство, - сказал Абдуллаев.
– Прибыль покажите самую минимальную.
– Все плохо!
– воскликнул Соловьев.
– Государство грабительскими способами хочет сколотить бюджет. Но это у него не получается. Никто не хочет отдавать девяносто процентов честно заработанных средств на всех этих бывших коммунистов, номенклатуру.
– И это говорит бывший коммунист?!
– усмехнулся Миша.
– Все мы - бывшие, - сказала Ильинская.
– А я - будущая!
– из чувства противоречия сказала Маша.
– Бог в помощь, - сказал Александр Сергеевич.
Алексей вышел к рампе, нагнулся, взял балалайку, заиграл и запел:
Строем движется единым Большевистской рати мощь. Лётом сталинским, орлиным Всё ведет нас мудрый вождь...
Миша подошел к Александру Сергеевичу, спросил:
– Вы читали Пруста?
– Кто это?
–
– А мы чай будем пить?
– спросила Ильинская.
– Да, я распорядился, - сказал Абдуллаев.
– На террасе.
– Сегодня хорошая погода, - сказала Ильинская и села на скамейку.
– Я бы об этом сказала иначе, - начала Маша.
– Примерно так: воздыхать о воздушном воздухе воздушных замков, парить, не падая духом, в розовых, розовых, розовых лепестках утренней зари, в умысле намерения постичь непостижимое из ничего, поскольку из наличного и обычного никогда не вычитать розовой, розовой, розовой истины зари!
– Вы прелестны, очаровательны!
– с чувством сказал Абдуллаев.
– И чем непонятнее вы говорите, тем вы прекраснее!
– Я бы все это запретил, - сказал Соловьев.
Алексей тренькнул струнами балалайки и сказал:
– Ну что вы, господин Соловьев! Зачем запрещать человечеству размножаться? Нам нравится песня соловья? Нравится! А он от половозрелости поет! Так и молодежь. Она во все века пела без смысла. Ну, вот, посудите, я сейчас сыграю на этом отеческом инструменте хорошо знакомую вам мелодию...
Играет "Не корите меня, не браните".
– Что эта мелодия выражает? Да ровным счетом ничего.
– Мелодия многое выражает, - заметила Ильинская.
– Слово дано для слова, а мелодия дана для мелодии, - вполне определенно выразился Соловьев.
Маша села на скамейку рядом с Ильинской, сказала:
– И пространство мое широко, оно распахнуто шире широкого.
– Маша права, - сказал Миша.
– В чем?
– спросил Соловьев.
– В том, что наше пространство шире широкого.
– Мне Чехова достаточно: "От трех бортов в середину..." - сказал Александр Сергеевич.
– Мы будем пить чай?
– спросила Ильинская.
– Необлагаемая часть прибыли могла бы пойти на развитие искусства, но этой части нет, - сказал Абдуллаев.
– Все обложили!
– прошипел Соловьев.
– Эта армия меня сведет с ума. У соседа ночью забрали сына. Наряд милиции приехал! Сволочи! Крепостное право, да и только!
Алексей еще раз тренькнул струнами, сказал:
– В развитии общества нет никакой логики. Все происходит стихийно. А этот Маркс - просто дурак!
– Смело!
– сказал Абдуллаев.
– Раньше бы вас за эти слова...
– Эти слова в кремлевке я слышал каждый день, - сказал Алексей, да еще вперемешку с матом! Вот тебе и незаменимые правители коммунизма!
– Можно мне бросить стихотворную реплику?
– спросила Маша.
– Бросай, - разрешил Миша.
Маша вышла на авансцену, свет погас, луч прожектора выхватил из темноты ее лицо.
Когда, с бичом в руке над дышлом наклонен, Он держит на вожжах полет четверки дикий, - Знай, варвар, в этот миг он, гордый и великий, Стократ искуснее, чем сам Автомедон...