Ворон
Шрифт:
— Не поверили бы, коли ни этот ночной туман, да вопли. Хлев у Уртура Мельника разворотили — все в щепки, а от коз его — одни рожки остались. Не было бы этой твари — не поверили бы, а теперь все собираются. Да и вы, добрая Феора, идите собирайтесь; и спасибо вам….
И он прошел в горницу, где лежала с осунувшимся, оплывшим лицом, на котором появились синеватые прожилки Марвен. Глаза затуманенные, измученные болью; постельное белье, на котором она лежала все пропитано было кровью — будто — это был госпиталь, а она — тяжело раненная. Возле другой стены поставили люльку и в ней уже рыдали два малыша. Возле хлопотала,
Еще не начались роды третьего, и боль так долго мучавшее Марвен немного отступила — и сквозь застлавшую глаза муть она смогла разглядеть Туора, который осторожно присел рядом, на краю кровати. Он дотронулся до ее густых каштановых волос, мягко поцеловал в лоб, который горел лихорадочно.
— Я уже знаю, они собираются уходить… — с трудом размыкая губы, прошептала она.
— Да, но все будет хорошо… — молвил Туор. — Я останусь с тобою. — тут он хотел еще что-нибудь утешительное добавить — да понял, что, кроме этого: «Я останусь с тобою», и сказать то нечего…
Марвен очень слабо, одними уголками губ улыбнулась; но, даже эта улыбка стоила ей большого труда — сорвался стон — она зашептала совсем слабо — Туору пришлось пригнуться к ее губам, чтобы расслышать:
— Мы, дочери лесного народа… — мы, ведь, сильны… Роды у нас никогда не бывают такими… тяжелыми… — она прерывисто задышала, улавливая ртом воздух. — Будто… это… дети мои… все силы из меня взяли…
Туор осторожно взял ее ладонь, поцеловал — ладонь обожгла его жаром. Марвен — пылала, будто свечою была.
Тем временем, та бабушка, которая стояла возле люльки, заявила негромко:
— А деточки-то очень здоровенькие. Выйдут настоящие богатыри.
— Ты должен забрать младенцев и идти. — зашептала Марвен. — Ты знаешь — меня уже не спасти…
— Да что ты говоришь такое?!.. — с болью вскрикнул Туор и поцеловал ее в пылающую щеку. — Мы обязательно что-нибудь придумаем….
Глаза Марвен закрылись, а по щеке медленно покатилась слеза. За слезою оставался серебристый след. Теперь и слеза, и след, и лик Марвен — все стало тихим и печальным; ушел куда-то в сторону людской гул с улицы… Все покрылось незримой, расплывчатой аурой; и Туору показалось, что наступил ноябрь, когда все листья уже опали, когда лес стоит темный, и сам воздух серый и холодный, ничем не оживленный, ничем не согретый. Это та пора, когда душа погружается в эту темную глубину, и хочется оставаться таким же недвижимым и спокойным, как и засыпающий тоскливо мир…
Лик Марвен — спокойный и бледный; уже покрытый саваном смерти, медленно катящаяся по нему слезы — больше и нет ничего — вокруг осень, вокруг печальная тишина — Туор сам почувствовал, что плачет.
— Я останусь с тобою. — прошептал он. — Я до конца с тобою останусь, чтобы не случилось… Мы будем жить — мы сильнее самой смерти, потому что, мы любим друг друга…
Подошла бабушка Феора, молвила тихо:
— И я с вами останусь. Мне терять нечего — я уж совсем стара. Да и куда мне уходить-то? Останусь с вами, сердцем чувствую — так лучше всего выйдет.
На улице испуганно заржала лошадь, почуявшая паучий след…
Фалко совсем умаялся.
Он катил бочки, выливал густую, тягучую смолу, затем размазывал ее, с помощью большой кисти, которая нашлась в Сторожевой башне. Смола растекалась нехотя, размазывать
Работа была тяжелой — никогда еще не приходилось хоббиту так напрягать мускулы; и теперь они болели, будто все их выкрутили в разные стороны…
Была вымазана лишь половина моста, а Фалко, тяжело дыша, стоял, на равном отдалении от берегов, ухватившись, подрагивающими руками за ограждение:
— Уф-ф, совсем утомился — никогда не думал, что работа может быть такой тяжелой… Может, правда, искупаться немного.
Он с любовью взглянул на Андуинскую плоть, потом покосился на восточный берег — до него от этого места было не менее полуверсты; и сторожевая башня казалась детской игрушкой, стоящей возле увенчанного тремя дубами-красавцами холма Ртыниксов. Он с отвращеньем взглянул на проделанную немалую работу — полверсты уходящей к западному берегу поверхности моста вымазаны были смолою. Фалко совсем взмок; вот с трудом вымолвил:
— Ишь сердится… Уф-ф… Сколько еще? Бочек десять? Да — десять разлил — еще столько же осталось. Откуда вот только мне сил взять?.. Совсем этот мост уныньем придавил, и поговорить не с кем — от разговора бы сразу полегчало. Эх, где же ты, дружище Хэм?… А — была не была — искупаюсь — а там уж, с новыми силами за работу возьмусь…
Срывая мокрую от пота, грязную от смолы одежду, он приговаривал:
— Хоббиты сами не знают от чего, а воды не любят. В озеро они не полезут, потому что дна не видно. Андуин то для них — самый настоящий ужас… А я бы сказал… — вещал он невидимым слушателям, подход к огражденью. — Я бы сказал, что в Андуине такая сила, что всякую усталость смоет…
Он облюбовал одну из живых, пустивших в Андуинском дне корни, подпор — она была увита ветвями — крепко за них цепляясь, Фалко стал спускаться. Вода была прозрачна на несколько метров, однако, дальше, ко дну чернела, и что-то завораживающее было в тех маленьких веточках, да стайках мальков, которые так тревожно мелькали на этом темном фоне.
Еще не коснувшись воды, Фалко заглянул под мост — невольно вздрогнул — там была тьма унылого, осеннего вечера; даже журчание, обтекающей подпоры воды звучало заунывно; сквозь эту мутную дымку уходящая к югу Андуинская поверхность едва виднелась.
Фалко коснулся мохнатой своей лапой воды — она оказалась холодной.
— Да, да. — бормотал хоббит, опускаясь ниже и не выпуская при этом ветвей. — Андуин-великий, твои истоки кроятся среди ледовых ущелий северных гор. Бррр — не стану я, пожалуй, никуда отплывать — только окунусь…
Поступил бы он так — может, и поменьше бед вышло бы. Однако, когда вода коснулась его плеч плечи — то показалась ему такой восхитительной, что он воскликнул:
— Поплаваю хоть минутку, нырну, а потом весь мост смолою вымажу!