Воробьиная туча
Шрифт:
Помните, вы когда-то рассказывали мне о чужеземном мастере и его клинке? — сказала Хэйко. — Я не могу сейчас вспомнить его имени.
Ты имеешь в виду историю Дамокла, и меч, который висел над ним?
Нет, другую. — Хэйко задумалась. — Его имя немного походило на имя дзенского мастера Хокуина Дзендзи. Хокуо. Окуо. Оккао. Лезвие Оккао. Что-то вроде этого.
Бритва Оккама?
Да, именно.
И при чем тут она?
Когда вы сказали, что вам ясно лишь одно, то не воспользовались бритвой Оккама.
В самом деле? Ты овладела
Здесь особенно нечем овладевать. Насколько я помню, принцип бритвы Оккама гласит: если вы видите множество возможностей, скорее всего, самая простая окажется и самой правильной. А вы прошли мимо самого простого объяснения.
Я ограничил себя той частью видения, которую можно было объяснить. И где же я не использовал бритву Оккама?
Вы предположили, что матерью ребенка будет Сидзукэ, которую вы пока еще не встретили. Что Эмилия каким-то образом передаст ей медальон, а уже от нее эта вещь попадет к ребенку. Но существует и более простое объяснение.
Я не вижу его.
Ребенок получит медальон непосредственно от Эмилии, — сказала Хэйко.
Почему вдруг Эмилия станет отдавать медальон моему ребенку?
Потому, что это и ее ребенок тоже.
Ее слова потрясли Гэндзи до глубины души.
Что за нелепое предположение! И оскорбительное к тому же! И его никоим образом нельзя счесть самым простым объяснением. Для того, чтоб Эмилия родила мне ребенка, мы должны спать вместе. Я не вижу никакого простого пути, который мог бы привести к этому.
Любовь часто упрощает то, что кажется нам сложным и запутанным, — сказала Хэйко.
Я не люблю Эмилию, и уж конечно, она не любит меня.
Возможно, это лишь пока, мой господин.
Никаких «пока»! — отрезал Гэндзи.
А какие чувства вы к ней испытываете?
Да никаких — во всяком случае, в том смысле, какой имеешь в виду ты.
Я видела, как вы смеялись, разговаривая с ней, — заметила Хэйко. — И она часто улыбается, когда вы рядом.
Мы вместе спаслись от смерти, — сказал Гэндзи. — И это действительно объединило нас. Но эти узы — узы дружбы, а не любви.
Вы по-прежнему находите ее отталкивающей и нескладной?
Нет, отталкивающей не нахожу. Но лишь потому, что я постепенно привык к ее внешности. «Нескладной» — это тоже чересчур резко сказано. — Гэндзи вдруг вспомнилось, как Эмилия взмахивала руками и ногами, чтоб изобразить снежного ангела. А еще он вспомнил, как Эмилия без малейшего смущения вскарабкалась на дерево. — Думаю, в ней есть некая невинная грация, — на чужеземный манер.
Так говорят о человеке, к которому испытывают теплые чувства.
Я готов признать, что Эмилия мне нравится. Но от теплых чувств до любви далеко.
Месяц назад вам требовалось все ваше самообладание, чтобы просто взглянуть на нее. Теперь же она вам нравится. После этого любовь уже не кажется такой уж невообразимой.
Для любви нужна еще одна весьма существенная вещь. Плотское
И она его не вызывает?
Пожалуйста, перестань.
Конечно, существует и еще более простое объяснение, — сказала Хэйко.
Надеюсь, оно окажется менее неприятным, — пробормотал Гэндзи.
О том судить не мне, мой господин, а вам. — Хэйко потупилась и уставилась на собственные руки, сложенные на коленях. — Нет нужды придумывать, какие обстоятельства могли бы привести вас с Эмилией в одну постель, если вы уже ее делили.
Хэйко, я не делил постель с Эмилией.
Вы уверены?
Я не стал бы тебе лгать.
Я знаю.
О чем же тогда ты говоришь?
Когда Сигеру нашел вас, вы были в бреду.
Я был без сознания. Бредил я раньше.
Вы с Эмилией провели в засыпанном снегом шалаше целые сутки, прежде чем вас нашли. — Она подняла голову и внимательно взглянула в глаза Гэндзи. — Мой господин, вы хорошо помните, что помогло вам не замерзнуть?
Я очень рада, что вам стало лучше, — сказала Эмилия. — Мы очень о вас беспокоились. Пожалуйста, присаживайтесь.
Спасибо.
В душе у Гэндзи царило мучительное смятение. И казалось совершенно естественным, что и тело его страдало, и уродливый чужеземный стул лишь усиливал эти ощущения. Едва лишь он уселся, как спина его искривилась, и внутренние органы оказались неестественным образом прижаты друг к другу, препятствуя правильному течению внутренней энергии, ци, — а от этого, в свою очередь, в теле скапливались ядовитые вещества. Великолепно. Теперь он точно разболеется.
Госпожа Хэйко сказала, что вы хотите со мной поговорить.
А она не сказала, почему?
Она лишь упомянула, что речь идет о каком-то очень деликатном деле. — Эмилия взглянула на князя. — Может, лучше я бы пришла к вам в покои, а не вы ко мне? Вы, кажется, еще не вполне пришли в себя после недавного происшествия.
Не стоит обо мне беспокоиться, — откликнулся Гэндзи. — Меня просто подкосила усталость. Теперь же я уже отдохнул.
Я как раз пила чай. — Эмилия подошла к столу, на котором стоял чужеземный чайный сервиз. — Не желаете ли присоединиться? Хэйко так добра: она специально купила мне английского чаю.
Спасибо.
Сейчас Гэндзи рад был любому поводу оттянуть начало разговора. Он не представлял, как задать Эмилии тот вопрос, ради которого он сюда пришел. Спрашивать у женщины, спал ли он с ней — у женщины, с которой он никогда не находился в близких отношениях, и к тому же у чужестранки, — потому что сам он, видите ли, этого не помнит! Такого позора Гэндзи и представить себе не мог.
Эмилия взяла со стола небольшой кувшинчик и разлила по чашкам какую-то густую белую жидкость, а потом долила туда же черный чай. Даже сквозь запах ароматических масел слышно было, что заваренные чайные листья бродили. В завершение Эмилия положила в чашки сахар и размешала.