Вор и убийца
Шрифт:
– Жрать когда принесете?
– с вызовом прорычал Тейвил, когда меня завели внутрь.
Подофицер не обратил на барона внимания, но двое стражников, чьи руки не удерживали меня, проронили ругательства и принялись демонстративно закатывать рукава.
– Прекратить!
– отрезал имперец.
– Не про вашу честь!
Стражники переглянулись и отступились.
– Что? Зассали?
– пробасил барон и плюнул на одного из них. Тот состроил мрачную гримасу и дернулся было к арнийскому гвардейцу, но тут же с громкими ругательствами отскочил
– Прекратить!
– снова прикрикнул огсбургец. Поднявшийся было гомон смолк.
– Сыкуны, - снова прорычал арниец.
Подофицер словно бы и не слышал его. Только сказал коротко, на этот раз мне:
– Раздевайся.
Я полностью избавился от одежды. Когда меня заточили в железо рядом с Тейвилом, в душе появилась робкая надежда. Цепи замыкались замками, чьи щелчки означали, что их также можно и открыть. Магия вскрывает несложный запор и без помощи рук вора, вопрос лишь во времени. Есть ли оно у меня?
К моему лицу приблизилась рожа оскалившегося в злобной гримасе тюремщика, что присоединился к конвою внизу:
– Подыхать тебе тут долго!
Я почувствовал жар. Он медленно подносил факел к моей груди. Возглас на огсбургском наречии одернул стражника.
– Хоть пальцем его тронешь, и окажешься рядом!
– пригрозил имперец.
Страх, который лег на лицо тюремного надзирателя, был неподдельным. Я мог бы мстительно порадоваться, если бы только ужас тюремщика не сулил и мне нечто пугающее. До спазма в животе. Дьявол! Те крики в коридоре леденили кровь.
– Все за мной!
Снова громыхнул замок. В холодной камере остались я, Тейвил и тусклый фонарь.
Глава 17. Дела Церкви
Тело дрожало, помимо воли. В камере ощутимо прохладно, и распятый, почти без возможности пошевелиться, я замерзал с каждым вздохом. Стражники хлопнули дверью всего несколько минут назад, но уже покрылся гусиной кожей.
Ричард безбожно сквернословил; осёкшись, когда я чихнул.
– Тебя-то сюда за что, Христофер?
– заговорил барон.
– А? Купец?
– Я не купец. Я вор, в прошлом еще и пират. Мое имя...
Договорить не удалось. Тейвил перебил нарочито громким и отчаянным смехом.
– Купец?
– полюбопытствовал он, немного угомонившись.
– Ну а я шпион!
Гвардеец снова зашелся в притворном веселье. Тейвил не мог вести себя иначе перед лицом страшной смерти, не мог не храбриться. Мы оба знали, что из этой полутемной и сырой камеры, десяти шагов в длину и столько же в ширину, живыми не выйти. Никто не станет вырывать пыткой чужие тайны, когда рядом есть уши, чей обладатель унесет с собой услышанное.
Про себя решил, что буду говорить все, что палач захочет услышать, и лгать, лишь бы угодить ему. Погибать ни за что, ни про что я не собирался. Однако,
– Меня зовут Николас Гард, - торопливо продолжил я, дождавшись, когда можно было снова говорить, и коротко представился, не забыв упомянуть про площадь Правосудия. Только приврал немного, исказив побег из королевской тюрьмы, дабы не обмолвиться про Запустение и не назвать некоторые имена.
Во взоре Тейвила читалось недоверие, но он слушал мой рассказ, не перебивая. Я закончил и собрался было попросить его о тишине, как в коридоре, за стеной, раздались приглушенные голоса. Произошло то, чего я и боялся. Дверь открылась, впустив галдящих тюремщиков, а, значит, времени у меня нет. Чертыхаясь, две пары стражников втащили в нашу пустую камеру тяжелый овальный стол, устроив его в дальнем углу. Кинув в наш адрес несколько дежурных угроз и оскорблений, тюремщики спешно смылись. Даже не прикрыли за собой дверь!
– Кровь и песок!
– пробормотал Ричард.
Я тоже чувствовал себя подавленно, скоро начнется.
Снаружи послышался стук подкованных каблуков. Дверь отворилась, впустив в камеру фигуру в черной монашеской рясе и накинутым на голову убором. Священник или тот, кто был облачен по церковному, нес два потертых продолговатых саквояжа.
Не обронив ни звука и как будто не взглянув на узников, незнакомец приблизился к столу, поставил на него обе сумы и вернулся к двери. В полнейшем безмолвии замок лязгнул очень громко. Все также, демонстрируя отсутствие интереса к нашим персонам, монах снова подошел к столу. Шаги церковника отдавались в ушах цоканьем металла о каменные плиты.
Раскрыв саквояжи, монах принялся выкладывать на столешницу различные металлические инструменты. Как-то раз довелось видеть принадлежности полкового хирурга. Вещи монаха были очень похожи на то, чем отнимали ноги и руки у раненных солдат. Хотя какой он, к черту, монах! Справа сдавлено дышал драгун.
Изредка незнакомец поднимал до уровня глаз очередной инструмент, извлекаемый из саквояжа, и вертел перед собой, словно любуясь. Мы тоже смотрели на жуткий метал в руках монаха, не в силах отвезти взор, движения церковника воздействовали завораживающе.
Я тянулся к воровской магии. Моему внутреннему взору никак не удавалось вскрыть устройство замка на плоских кольцах, какими были прикованы к стене руки. Там замок не должен быть сложным, и магия сама вскроет его, однако я не чувствовал ничего. Вместе с магией приходит легкий прилив сил и эйфория, которые тают за несколько ударов сердца, растворяясь внутри. Затем появляется нужное, к чему устремился всем своим естеством: ночное зрение, острый слух, бесшумный шаг, слияние со тьмой или проникновение в устройство замка. Но только не сейчас! Я натыкался на пустоту раз за разом, когда искал дар Харуза.