Воображаемые девушки
Шрифт:
3
Руби пыталась
Руби пыталась убедить моего отца. Она испробовала все способы: даже пристально смотрела на него до тех пор, пока ему не оставалось ничего, кроме как смотреть прямо на нее в ответ.
Она пыталась вводить его в заблуждение, проявляла всю свою изворотливость, как когда никто ничего не замечал, а потом бах! через несколько дней они принимались искать свой кошелек, и им казалось, они помнят, как в один быстрый миг он был широко открыт в руке Руби. Она пыталась говорить тихо, пыталась говорить громко. Она
Я ждала у папиного кабинета вместе со своей мачехой. Она не представляла собой ничего особенного – если мы с Руби случайно вспоминали ее в разговоре, то избегали называть по имени.
У нее было двое детей, и так как у нас с ними один отец, в их венах текла наполовину та же кровь, что и в моих, в точности как у нас с Руби, в таком же самом объеме, но только с ними я не чувствовала никакой связи.
Я могла бы пройти мимо них в школьных коридорах, как мимо любых других. Мальчишка и девчонка. Увидишь их, помашешь рукой. Может, на вас будут свитера одинакового цвета и вы скажете: «Эй, ты смотри-ка, у нас свитера одинакового цвета». Но больше сказать друг другу вам нечего, и вы идете дальше по своим делам. И едва вспомните об этом когда-нибудь потом, потому что чужие друг другу.
Вот как я узнала, что кровь не имеет никакого значения, а семейные связи во многом напоминают старую жвачку – ее можно больше не жевать, выплюнуть и прилепить под столом. И потом уйти.
Руби была моей сестрой, но значила для меня куда больше. Она любила меня. Любила меня так, как никто в целом мире. Больше матери, больше отца. Больше друзей. Больше любого из парней, с которыми встречалась, потому что никого из них она на самом деле и не любила. Неважно, что между нами стояли эти два года в разлуке – Руби, бесспорно, продолжала меня любить.
Мачеха покашляла. Она всегда так делала, вернее, ей приходилось – иначе я забывала, что она рядом.
– Ты уверена, что хочешь уехать с этой Руби?
– Руби – моя сестра. Она фактически вырастила меня.
– Что ж, я вижу ее впервые.
У меня не было настроения рассказывать ей, почему Руби никогда не покидала штат Нью-Йорк, что уж говорить про наш лесистый округ. Она предпочитала оставаться в нашем городке, где все ее знали, где достаточно было лишь произнести ее имя, как каждый на расстоянии слышимости вытягивался по стойке «смирно», гадая, не притаилась ли она за углом и не покажется ли вот-вот.
Это касалось не только парней, но и девчонок. Эта песня понравилась Руби? Тогда все начинали ее слушать. Руби надевала эту куртку? Всем тут же хотелось нацепить ее.
Я привыкла, что дома люди знали Руби, забрасывали меня вопросами о ней, например, говорили, что как-то обсуждали с ней старые французские фильмы, и спрашивали, упоминала ли она об этом и нравится ли ей Годар? Рассказывали о том, что она заправила их машину в прошлый вторник; что она запретила им курить, но они не возражали; что много лет назад Руби
Пенсильвания была странным штатом. Никто здесь не знал Руби.
– Удивительно, что до этого она ни разу не приезжала к нам, а тут вдруг объявилась, – сказала моя мачеха.
– Да, наверное. Но в этом вся Руби.
– Мы приглашали ее на Рождество – она не приехала.
– Ей не нравится Рождество. Руби говорит, оно слишком банальное. Ко всему прочему, она терпеть не может сочетание красного с зеленым.
– Она никогда не звонила…
– У Руби есть такая штука в ухе. От телефонов она жужжит. Я не против, что она пишет мне вместо того, чтобы позвонить. Я знаю про ее ухо.
Защищать сестру было естественным порывом. Обычно никто не задавал таких вопросов о Руби, но, похоже, у меня были заготовлены ответы на всякий случай.
Однако моя мачеха не отступала.
– Она вдруг ни с того ни с сего приехала сюда, без предупреждения, появилась на нашем пороге в этой… прости, комбинации? Она что, даже не потрудилась утром одеться как следует? А потом промаршировала к твоему отцу и заявила, что забирает тебя с собой. Вот так запросто?
– Угу. Как я уже сказала, в этом вся Руби.
– И она даже не поинтересовалась у тебя, хочешь ли ты уехать вместе с ней? – продолжала допытываться мачеха.
(Не поинтересовалась.)
– Ей не приходило в голову, что ты переехала жить к нам по определенным причинам?
(Причины были… но какие?)
– И почему именно сейчас? Почему сегодня?
(Об этом я тоже Руби не спрашивала.)
– Хлоя?
Руби не было рядом, чтобы подсказать мне, что говорить, или чтобы напомнить, чего я хотела. Может, ей все-таки стоило подготовить меня, прежде чем отправляться к моему отцу.
Я знала лишь одно: она вдруг оказалась в Пенсильвании, в моем фургоне, в толстовке с капюшоном поверх летней комбинации, с новыми веснушками на носу, на лбу те самые розовые очки, которые я стащила и которые она вернула себе. Она стояла там, посасывала через трубочку пунш из тропических фруктов, который отыскала в моем мини-холодильнике, а я так и не смогла решить, что чувствовала по этому поводу.
Хотелось ли мне уехать вместе с ней?
Если бы мне разрешили уехать вместе с ней, я бы поехала?
Но я не успела ответить, потому что из кабинета отца вышла Руби. Кабинет находился в подвале дома, обшитого деревянными панелями и освещаемого тусклыми лампочками, отчего возникало ощущение, что мы затерялись в каком-то незнакомом лесу и со всех сторон нас окружали ставшие плоскими деревья.
Она вышла и встала рядом со мной и мачехой у дивана желтушного цвета. Садиться Руби не стала. На такие диваны она никогда не садилась.
По ее мрачному выражению лица я поняла, что разговор не получился. Она казалась… удивленной, по-другому не сказать. Должно быть, отец отказал ей, а с ней такое случалось нечасто. Наверное, она понятия не имела, как на это реагировать.