Волшебные одежды
Шрифт:
Утенок искоса посмотрел на меня из-под волос. Он подвязывает волосы лентой, но они вечно выбиваются и белыми прядями падают на лицо.
— Нет, — сказал он, присел на корточки и принялся вырисовывать моим веретеном узоры на земле, вокруг травянистой кочки. В этот момент он кого-то мне напоминал. — Один глубок, как Река, — сказал Утенок. — Танамил это знает. Вот кого надо было бы распросить.
— Так ты чего-то в этом всем понял? — ехидно спросила я. — Тогда расскажи мне!
Утенок снова посмотрел искоса.
— Ты все равно мне не поверишь, пока сама до этого не дойдешь.
Тут я поняла, кого мне напоминает Утенок: Кеда, того неблагодарного варварского сопляка — в те моменты, когда тот принимался врать.
Я так разозлилась, что сняла мою накидку с ткацкого станка и отнесла к двери на Реку, чтобы перечитать ее и убедиться, что Утенок несет чушь. Для начала я развернула ее и осмотрела. Это была очень красивая накидка, выполненная в темных тонах, с вкраплениями ярко-желтого и обжигающе красного. А еще она была очень большая. Впереди темные краски образовывали в середине нечто вроде силуэта, и у этого силуэта тоже был длинный нос и склоненная голова — в точности как у той тени, которую я видела перед появлением дяди Кестрела. Едва лишь я увидела этот силуэт, как тут же быстро перевернула накидку другой стороной. На спине, с того момента, как мы встретили Танамила, краски сделались посветлее. Я сперва не заметила, что силуэт есть и на этой стороне. Но он там был. На этой стороне преобладал серый и желтовато-зеленый цвет, и на их фоне разглядеть фигуру было труднее. Вокруг шеи этой длинноносой тени, неподалеку от подола, обвивалась лента, сотканная тем выпуклым плетением, которое мне показал Танамил. Она говорила об ужасе, который навел на меня Канкредин и его душесеть. Больше ничего через всю накидку не тянулось — кроме того места, где я выткала свой долгий плач об отце. Но я думаю, даже Робин этого не увидела бы, пока я бы ей это не показала.
Я так испугалась, увидев эту двойную тень, что выронила накидку. По спине у меня побежали мурашки, и мне захотелось разбудить Робин. Но я сказала себе, что это я соткала эту накидку. И воткала в нее смысл нашего путешествия. Никто не боится вещи, которую сам же и сделал. Прочти накидку, Танакви, и разберись, что же ты имела в виду.
Я села прямо на пол у двери и прочла то, что сама соткала. Это заняло у меня почти всю ночь, хотя через некоторые места я проскакивала очень быстро, просто припоминая, что я тут ткала. Сперва это чтение утешало. Мы все — Робин, Хэрн, Утенок, я и даже бедняга Гулл — все были сами собою, и повсюду присутствовала моя любимая Река, неотъемлемая часть нашей жизни. И я многое заметила. И думала о том, что заметила, все те три дня, в которые ткала вторую накидку.
Я дочитала до того места, где мы нашли кошку Лапушку, и тут — я готова в этом поклясться! — я услышала чаячий крик. Я сперва посмотрела на красного, песчаного Гулла, стоявшего у меня под ткацким станком. Потом выглянула наружу и посмотрела на усеянную листвой зеленую Реку. Но возле Шеллинга никаких чаек не было и быть не могло. Тогдя я подумала, что мне это просто померещилось, из-за того, что я как раз читала про чаек на острове Лапушки.
Тут с лестницы, ведущей на второй этаж, спрыгнула Лапушка. Кошки вообще часто появляются, стоит лишь о них подумать. Это одна из их странностей. Лапушка принесла мышь. Она вспрыгнула к Робин на кровать — чтобы предложить мышку Робин.
Я знала, что по этому поводу скажет Робин, когда проснется. Я встала, чтобы забрать мышь. И когда я встала, мне стал виден другой берег Реки — участок у последнего дома на околице Шеллинга. И я увидела Звитта. Он сидел под кустом боярышника, а к нему шел какой-то человек, как будто они назначили тут тайную встречу. Этот человек выкрасил светлые волосы в темный цвет и попытался замаскироваться, нацепив яркую, кричащую накидку — нечасто мне приходилось видеть такое дрянное тканье! — но я узнала его
Пока они разговаривали со Звиттом, я не смела даже пошевелиться. Я сидела в темной комнате. Но моя накидка лежала на пороге, а над Рекой уже было светло. Звитт кивал, о чем-то пылко говорил и указывал прямо на мельницу. Он рассказывал «сокрытой смерти», где мы находимся.
— Танакви! — раздраженно позвала меня Робин. — Лапушка опять притащила мышь мне на постель!
— Тсс! — шикнула я на нее. — Она делает это, потому что любит тебя.
— Убери ее, — сказала Робин. — Убери сейчас же!
— Ох, помолчи, пожалуйста! — шепотом попросила я. — Тут происходит что-то ужасное!
Угрюмый маг повернулся в сторону мельницы и увидел мою накидку. Я увидела, как его лицо исказилось от страха. Он подался в сторону Реки и уставился на накидку, как будто пытался прочитать, что на ней написано. А он ведь был магом! В смысле — вдруг он и вправду ее читал? Вдруг у него глаза на невидимых ножках, как у улитки? Мне захотелось утащить накидку в комнату, но я боялась, что тогда маг увидит меня. Я застыла, не зная, что же делать. Робин, которая никогда не была дурой, даже когда болели, лежала тихо и встревоженно смотрела на меня, а я смотрела на тот берег Реки. В конце концов маг развернулся и пошел вниз по течению. А Звитт пошел обратно, в сторону Шеллинга. Я схватила накидку и спрятала ее под кровать к Робин, до того момента, пока мне не удастся унести ее куда-нибудь и уже там дочитать.
Я рассказала Робин о том, что случилось. Я готова была выткать проклятие на Звитта — так Робин перепугалась. Она сказала, что нам нужно немедленно уходить отсюда. Она встала с кровати — и упала на пол. Я завопила, призывая Утенка. К счастью, вместе с ним пришел и Хэрн, и нам удалось уложить Робин обратно на кровать. Мы все очень испугались. Мы знали, что нужно сказать королю, что Один велит нам уходить, но мы боялись, что тогда Робин умрет. А тогда, как указал Утенок, душа Робин попадет в сеть Канкредина, и это будет так же плохо, как если бы он поймал Гулла. Мы просто не знали, что же нам делать. Следующие три дня Утенок с Хэрном посменно дежурили, но маг не вернулся. Мы решили, что он отправился к Канкредину. Хэрн сказал, что это даст нам примерно дней семь. И что за это время я должна вылечить Робин. Должна, и все. У меня за это время появились кое-какие наметки.
Как только мы уложили Робин обратно, я тут же натянула на станок новые нитки основы. Когда я увидела, как испугался маг при виде моей накидки, меня осенило. Когда маги ткут, то что они соткут, то и сбывается. Потому-то у этого типа на одеянии было написано про незримую смерть. Эта смерть, на кого бы там он ее ни насылал, и была теми самыми словами. То же самое и с одеянием Канкредина. Река связана, душе Гулла угрожает опасность, а душесеть стоит — и все это из-за того, что Канкредин соткал эти слова.
Мои ткани тоже обладают подобной силой. Я в этом уверена. Когда я сравнила мои плотные, замысловатые ткани с изделиями этих магов — такими грубыми, крупными и расхлябанными, — я поняла, что как ткачиха я их превосхожу на голову. И потому, когда я натягивала нити, меня снедало тщеславие и жажда мести. Я намеревалась проклясть Звитта, выткать, что наш король стал серьезным и мужественным, а Канкредин вместе с его сетью сгинул в море. Потому-то мне и подумалось, что я могла бы повернуть жителям Шеллинга ноги коленками назад. Мне сильно полегчало на душе, когда я посмотрела на тот берег и увидела, что ноги у них по-прежнему глядят в правильную сторону. Я знаю, в чем тут дело. Я похожа на Хэрна. Мне все нужно понять. А когда я пойму и сотку это понимание, вот тогда у Канкредина появится причина для страха.