Волшебник Ришикеша
Шрифт:
— Я волновалась, — говорит Анна. Он вздрагивает, бледнеет. Ее забота — приятно. А может, просто фраза, оброненная в пустоты молчания. В полутьме не различить смысла ее лица, а вода шипит, бурлит, как сбежавшее молоко.
Молоко льется по плите, мгновенно сворачиваясь, превращаясь в липкую коричневую пленку. Запах гари наполняет маленькую кухню. Из телевизора надрывается голос, перечисляющий последние новости. Руки мамы сжимают мокрую тряпку, опускают ее на горячую поверхность, сопротивляющуюся густым дымом. Ядовито-красная футболка — входит, принюхивается, издавая гортанные звуки протеста. Приближается к окну, с треском распахивает, впуская острый морозный воздух, кусающий
— У Вовочки кашель еще не прошел, закрой.
— Ничего, пусть закаляется! Где яичница?
— Ты же сказал омлет? Все готово. — Подходит к окну, дотрагивается до стекла в испарине.
— Черт! Ничего запомнить не может! Ладно, клади что есть. На работу опоздаю. — Оборачивается. — А это еще что? Тут дышать нечем!
— Сейчас… Уже кашу доедает… Вовочка, какао будешь?
— У-гу… — тихо из-под скатерти, усыпанной желто-зелеными резиновыми цветами.
Падают нож, вилка, звенят сквозь взрыв, показываемый на экране. Грубая рука с мясистыми пальцами хватает за худенькое плечо, подтаскивает к окну, швыряет на табуретку.
— Здесь будешь пить свой какао! — Голубые глазки наполняются слезами. — Или наелся уже? Тогда марш в школу! — Глухой подзатыльник завершает завтрак. Пелена горелого молока щиплет ноздри.
В тишине, среди каменных стен, раздаются мантры. Его слух — внимает, губы — вторят, поднимая из груди низкие звуки, разносимые по не успевшему проснуться телу. Дыхание парит в нем, как орел над горами, расправляя крылья легкости. Задержка естественна, охватывает целиком, переливами тишины. Тепло в груди, в муладхара чакре, поднимается возбуждение, необоснованное и естественное. Хочется замереть в нем, но за запертой деревянной дверью уже встало солнце, раскрываясь нитями лучей, связанных с вершинами.
Каша — не овсянка, какая-то другая каша. Нежная и сладкая. И Аня какая-то другая. Румянец на ее щеках, блики улыбки — в глазах.
— Что-то ты все сочиняешь, морочишь мне голову, Аня…
Смеется. Ускользает. Дразнит. Или кажется ему? Не прошла еще усталость от вчерашней дороги.
Мягко шелестят иглы сосен под ногами. В ее волосах золотые проблески на солнце. Все идут, нет цели, и разговор ни о чем, но что-то есть, что-то тянет вперед, будоражит.
— Витя, а тут до Непала рукой подать?
Витя оборачивается.
— Странно, что спросил… Сразу хочу предупредить — не вздумай! — Анна прислушивается. — Это всех касается. Несколько лет назад был тут такой случай. В начале осени приехала в Ганготри группа, человек десять. И вот им кто-то сказал, что до Непала всего 60 км. Они решили прогуляться. Так, налегке, взяли рюкзачки и пошли. Только 60 км в горах — не то, что в городе. К тому же осень — ночи холодные. Ребята заблудились. Плутали-плутали… Пока заметили их отсутствие, пока вызвали спасателей… Нужен был вертолет. А один полет — десять штук. Приехала мать одного парня, моя знакомая, заплатила за поиски. Но времени уже слишком много было упущено… В общем, они погибли. Выжил только один человек, но крышу у него так снесло, что потом в Москве в дурку попал. Он-то и рассказал, как кто умер и о примерном месте их нахождения. Но сына моей знакомой никак не могли найти. Это превратилось в цель ее жизни — найти его тело. Она кричала, проклинала Индию, говорила, что сбросила бы атомную бомбу на эту страну. Но постепенно начало приходить смирение, и она вернулась в Ганготри, чтобы остаться здесь, где умер ее сын. А этой весной, когда сошел снег, проводники случайно наткнулись на его останки. Да… Умереть на святой земле — это еще надо заслужить…
Володя остановился, запрокинул голову. Небо — летело. Небо — манило. Рука приподнялась, чтобы дотронуться до острого девичьего локотка, но замерла в прохладном воздухе. Несостоявшееся прикосновение кололо
Железная кровать поскрипывала при малейшем движении, призывая лежать смирно, лишая возможности сна. Спертый воздух пах потом и бесконечной обязаловкой. «Как же я здесь оказался?» — спрашивали голубые глаза, распахнутые в темноту. Это раздражало. Но тревожило другое: как мама? Одна, одна… Наедине с грубостью, без защиты. Один, два, три, четыре… Числа пытались призвать спасительную дремоту, разворачивая перед глазами клубок картинок: черная дверь, аккуратно расставленные ботинки, щи — зеленые, голос — хриплый, сверлящий. Рот наполнялся солоноватой слюной. И плюнуть — некуда. Он заперт в железной клетке говорящей кровати…
— Ты паспорт взяла? — Анна резко остановилась. Что же ты, девочка… Он бросился вперед, ко входу в заповедник. Если нужно, побежит обратно, лишь бы помочь ей, помочь вовремя. Все должно быть вовремя. Если должно быть. Склоняются к нему деревья, обдувают ветром предстоящей дороги. Ее глаза — потерянные, взволнованные глаза. Он знает этот женский взгляд…
Но все в порядке. Они проходят сквозь ворота, переступают через границу с внешним миром. Дальше горы — расступаются. Развеваются волосы и камни летят вниз. Орлы, как самолетики из бумажного детства, мягко кружат над ними. Губы сложены в непрерывной улыбке. Подстраивается под ее шаг и настроение. Только она прогоняет, выбирает другой путь, заставляет бросить, оставить ее.
Почему, Аня?
И ветер поднялся…
Уже давно пошел снег…
Приближается вечер…
Там, где пропасть, шумит река…
Здесь не слышно… Только скрип деревянных досок, шоколад тает в руках…
Наконец-то!
— Ну как, Витя?
— Тяжело. Нереально. Только бы она выдержала, не заболела.
— Она дошла. Выбора нет.
Потом ночь. Вертится между теплыми телами. Марта и Белка. Непонятно, чьи волосы попали ему в рот, чье прикосновение подняло желание. Хорошо, что не ее. Не совладать. Сплетаются сонные дыхания, смыкаются вздрагивающие веки, срывается голос в глубокий кашель — просто в горле першит от холодной ночи. «Так что нет, не предатель». Да, Кортасар — сумасшествие. И краски смешать, опрокинуть на беззащитный холст, не оставив свободного пространства, — тоже сумасшествие. И ее рука — достающая «Mars» из кармана… Все-таки надо поспать… Или вставить в похрапывающую Марту?.. Колышутся края палатки.
Пять километров до ледника, до святой воды, до молитвы. Солнце согревает шерстяную шапку. «Еще чуть-чуть, Аня». Тянет ее за собой. Ее ладонь не отвечает призыву его руки. Но это не повод отпускать. Расстояние просто смешное. Сквозь детские слезы, юношеский гнев, сквозь амбиции — он пришел сюда. К воде. Последнее испытание — хрупкая девочка. Ни шага больше — в ее глазах смерть надежд. На камни, на острые, опускается. Прости, надо идти. Может, у нас еще есть шанс на прощение?..
Ганга. Первые слезы тающего льда. «Да простит меня вода… Да простит меня небо… Да простят меня горы…» Анна тоже в воде. Но больше не с ним, не с ним…
Обратно идти — легко. Быстро. Никого не нужно уговаривать, поддерживать. Это ранит сердце. Она где-то там, за стеной снега, прячется за спиной Вити, отогревается от его тепла.
Дождь скатывается по крыше ашрама, и уже стемнело. Зачем? Зачем? Ее до сих пор нет… Вкус травяного чая на языке и пар изо рта. Все говорят… О чем? Наверное, смыло их, не найти теперь. Напряженный смех. Вдруг правда?
Но нет, нет… Она здесь. Кровь несется по венам, заглушая бурлящую реку. Горячий стакан перекладывает ей в руки, убирает мокрую прядь с ее лба… Берет рюкзак, следует за ней… Комната наполняется неясным светом вздрагивающей лампочки. Сердце сжимается от коротких приступов темноты.