Вольный стрелок
Шрифт:
— Пепельницу можно? — поинтересовалась, выкладывая из сумки сигареты с зажигалкой. Не то чтобы я намеренно наглела — но мне всегда казалось, что с такими так и надо себя вести. Уверенно, но одновременно приветливо — и желательно кося под дуру. Совершенно не видящую угрозы там, где должна ее видеть, — и потому не пугающуюся, хотя по замыслу ее собеседников следовало бы.
Пепельница была одна — и стояла между ними. И главный покосился на нее задумчиво, а потом поднял глаза на второго.
— Миш, Кольку скажи, чтоб у халдея пепельницу взял, — произнес тихо, показывая, что я не ошиблась насчет того, кто тут старший. —
Я понимала, что под словом «торт» он имеет в виду пирожное, — и отказываться не собиралась, хотя сильно сомневалась в кулинарных способностях местного персонала.
Наверное, есть сладкое было немного неуместно в этой ситуации, но я кивнула — и бесцветный, оказывается, откликавшийся на имя Миша, пошел к двери, выйдя за нее и что-то там бормоча неразборчиво. И тут же вернулся.
Мы молчали — сидели и молчали в ожидании кофе, словно без этого разговор был невозможен. Не скажу, чтобы меня изучали все это время, пытаясь определить, кто я такая, — но я чувствовала на себе Мишин взгляд. Пустой взгляд бледно-голубых глаз — не сверлящий, но давящий тупо. И закурила, сильно затянувшись и выдохнув белое облако густого дыма — не рассчитывая, впрочем, укутать себя этим дымом и укрыться от адресованных мне взглядов.
В дверь стукнули буквально через пять минут — и вошедший с подносом водитель сгрузил в центр стола чашки с кофе и блюдечки с внушительных размеров пирожными непонятного свойства, напоследок плюхнув перед мной простенькую черную пепельницу. И удалился, предварительно уронив не оцененную никем фразу про двадцать баксов на чай и не получив ни денег, ни ответа.
— Так чего ты. Юля, Улитке спать спокойно не даешь? — Главный подождал, пока я глотну кофе, и только потом задал свой вопрос. — Помер и помер — а ты стараешься, землю роешь, пыль во все стороны. Ты не на ментов трудишься, часом?
— Милиция, между прочим, никакого дела не открывала — насколько я знаю.
И версия насчет смерти по естественным причинам ей куда удобней. — Я продолжала улыбаться — тема была не слишком веселой, но улыбка должна была подчеркнуть мое спокойствие. Именно такая улыбка — неширокая, не слишком явная. — А тружусь я на саму себя. И иногда помогаю тем, кто просит, — и они мне иногда помогают в ответ. Как вам, наверное, уже рассказали.
— Да рассказали, рассказали. — Главный покивал, как бы затыкая мне рот этими словами. — Слышали, что братве помогала и братва тебе, — все слышали.
Только тут, Юля, другой вариант — и вопросы ты задаешь другие. Нехорошие вопросы. И мысли у тебя нехорошие. Вот скажи мы тебе сейчас — Улитка близкий наш был, бабки зарабатывать помогал, а больше ничего не знаем, езжай ты, Юля, обратно в свою газету — ты ж приедешь и напишешь, что Улитку братва кончила.
Потому как подумаешь: на кой встречались со мной? Оправдаться, подумаешь, хотят, чтоб в газете их не засветила. А коли так — считай, их работа…
— Ну почему? — Я пожала плечами, убирая с лица полуулыбку. — Почему же так?
— А потом приедут к тебе люди и начнут тебя трясти. — Главный продолжал говорить, словно не услышав меня, словно я даже рта не раскрывала. — Узнать захотят, с чего ты это взяла. А ты им и выложишь все мысли свои. И про нас скажешь — на кого похожи и где беседовали. Скажешь —
Получалась какая-то ерунда. Они сами вытащили меня на эту встречу — а теперь сами признавали, что эта встреча приведет меня к мысли, что именно они убили Улитина. Ну не эти двое конкретно, может, даже не человек из их группировки — бригады, команды, не знаю, от перемены названия смысл не меняется, — но заказали именно они. И выходило, что они сами загнали себя в тупик — и меня тоже.
И то, что они опасаются, что я напишу, что Улитина убили бандиты, с которыми тот работал, — это тоже была какая-то ерунда. Даже если все, кому надо, знали, с кем именно он работал. Потому что, во-первых, я не располагала доказательствами и высказала в материале свое личное мнение — даже приведенная в статье история, рассказанная мне Ирой Соболевой, была преподнесена как слух, потому что я не назвала ее имени, как и обещала. А во-вторых, я не могла понять, почему их это напрягает, коль скоро дела никто не заводил и официально считалось, что Улитин умер от сердечного приступа.
Да даже и завел бы кто это дело — один черт не докажешь ничего. Что, мало было случаев, когда какого-нибудь преступного авторитета считали причастным к убийству такого-то бизнесмена? Да навалом — и имя называли, и в газетах, и по тэвэ, и фото печатали, а толку нуль. Считай что хочешь — а хрен докажешь. А будут газеты надоедать, тиражируя эту причастность, — вызовет авторитет своего адвоката и тот подаст в суд и потребует опровержений. И выиграет ведь дело — потому как бездоказательно его клиента обвиняют, честного, законопослушного гражданина с тремя судимостями, подозревающегося в совершении целого ряда тяжких преступлений.
В общем, это была ерунда — то, что он говорил, та проблема, которую он придумал. Если только — если только они опасались не милиции, но кого-то, кто мог предъявить им за смерть Улитина. Кого-то, кому не нужны были вещественные доказательства и вполне хватило бы моей статьи, слухов и собственных догадок.
Только вот кто это мог быть, я не могла себе представить. «Нефтабанк»? Смешно.
Те, кто стоял за «Бетта-банком»? Вероятно. Кто-то не менее, а то и более авторитетный, для кого Улитин был ценным партнером? Может быть, очень даже может быть…
— Так? — повторил главный, и я только сейчас поняла, что вопрос был вовсе не риторический. — Ты говори — так?
— Нет, не так. — Я медленно качнула головой вправо-влево для пущей убедительности. — Совсем не так. А что касается статьи — то я ее уже написала и как раз сегодня сдала, за этим на работе и появилась. И там и так сказано, что Улитин был тесно связан с преступным миром и отмывал через свой банк криминальные деньги, и, по-видимому, в связи с вынужденным уходом из банка владельцы этих денег предъявили ему серьезные претензии. И по этой причине Улитин одно время скрывался за границей — и в течение этого времени, видимо, пытался так или иначе уладить этот вопрос. Однако через три месяца после возвращения из-за границы скончался при странных обстоятельствах — а имеющиеся факты позволяют предположить, что смерть не была естественной…