Вольный стрелок
Шрифт:
На часах, на которые я поглядывала искоса, было почти шесть, когда она замолчала окончательно — замолчала так, что было понятно, что она высказала все, что в ней накопилось. И больше сказать ей нечего. А я сидела, утомленная выслушанным и сортировкой обрушившихся на меня слов — подавляющее большинство которых пришлось откинуть за ненадобностью, — и видела, как она, такая воодушевленная еще недавно, начинает угасать. Словно вымоталась, выложив то, что бурлило внутри, — и сейчас думала, зачем рассказала все черт знает откуда взявшейся девице.
— Фу, притомилась я чего-то. — Она произнесла это как бы невзначай, но я отметила, что
— Ну конечно! — Я округлила глаза, изображая оскорбленную невинность. — Конечно — разве может быть иначе?
— Ну не знаю. — Она поднялась тяжело, показывая, что разговор закончен.
И я тоже встала, медленно направившись за ней в коридор, испытывая какое-то странное ощущение — будто под градом ее слов забыла о чем-то важном, словно выпустила из рук что-то очень ценное, что засыпали тут же безостановочно бившие из нее фразы. И потому я замешкалась в комнате, тщетно пытаясь выудить из памяти ту важную мысль, — а потом попросила у нее разрешения сходить в туалет, а потом долго мыла руки. Но этим нельзя было заниматься бесконечно, а другого способа затянуть время у меня не было.
Это жутко неприятное было ощущение — осознание того, что я упустила очень важный момент, который уже не удастся вернуть, если я не вспомню ничего сейчас. Потому что мне казалось, что она уже жалеет о том, что разговорилась, — и перезвони я ей через час и попроси кое-что уточнить, она не станет этого делать. Ни за что не станет. И я уже была у двери, одетая и печальная, когда вспомнила наконец, повернувшись к ней так резко, что она попятилась назад на негнущихся почти ногах.
— Да, Ира, — а почему колени? — Вопрос был бестактным, наверное, но сейчас мне было все равно. — Ты говорила, что в аварии нос сломала, — а с коленями что случилось?
— А я не сказала, что ли? — Она, кажется, сама удивилась. — Да ну — неужто не сказала? Прострелили мне колени — оба сустава в кашу. Кости, мышцы — вообще все…
— То есть? — Теперь пришел мой черед удивляться. — Как прострелили — почему тебе?
— А кому еще-то? — Она пожала плечами, словно я спросила какую-то чушь.
— Я ж тебе рассказала — тот, который с Андреем говорил, ствол достал с глушителем, а я орала, а Андрей мне рот зажимал. А тот ему говорит: до конца следующей недели тебе срок, а чтоб понял, что шутки кончились… Я не видела, как он в меня целился, и выстрела не слышала, так, хлопок, — только чувствую, в колено что-то стукнуло и нога немеет разом. Даже боли не было — я ж психанула, на взводе вся. Потом еще хлопок, и я упала прям, ушли из-под меня ноги — и башкой об машину, и вырубилась. Такой вот урок ему дали — за мой счет…
Я слышала и не такие истории — а кончавшиеся куда хуже. И она мне не нравилась — совсем. И мне не за что было ее жалеть. Она должна была знать, на что идет, становясь любовницей Улитина, — и она поимела неплохо на этой связи, и даже неприятная эта история хоть и послужила причиной разрыва с Улитиным, но тоже принесла ей деньги. И в свои двадцать лет она имела очень многое — шикарную квартиру, дорогую машину, престижные украшения и одежду, деньги и, наверное, достаточно безоблачное будущее, после того как ее вылечат окончательно, — заслужив это своей внешностью и тем, что у нее между ног.
Я не завидовала ей — мне нравилось всегда, как
Я много от нее узнала, гораздо больше, чем рассчитывала, и мне по идее надо было бы этому радоваться — а мне жутко хотелось сказать ей что-то глупое и бессмысленное.
Такой вот ненужный приступ черт знает откуда взявшейся сентиментальности.
— Поверьте, Ира, мне очень жаль, что с вами произошло такое, — произнесла, глядя ей в лицо. — Я вам очень благодарна за ваш рассказ и вашу откровенность — но… Но я бы предпочла, чтобы вам нечего было мне рассказать…
Она посмотрела на меня удивленно, как-то неуверенно улыбнувшись, — но я уже отвернулась, говоря себе, что переборщила. И, поддавшись слезной сопливости, зашла слишком далеко и слишком сильно покривила душой.
Я вышла наконец из ее квартиры, еще раз кивнув ей. на прощание, и пошла вниз пешком, не став дожидаться лифта, — потому что не слышала, чтобы ее дверь закрылась, а значит, она собиралась стоять на площадке, пока я не уеду. А мне, если честно, хотелось побыстрее с ней расстаться. И я пошла вниз пешком. А уже на улице качнула головой, удивляясь себе и себя упрекая. И тут же отпуская себе все грехи — потому что теперь все было позади.
Встречи со знакомыми Улитина, разговоры об Улитине, мысли об Улитине — от всего этого я собиралась освободиться ближайшей ночью. Для того чтобы завтра взяться за новую тему…
Что-то зашипело, и я вскинулась тревожно, переносясь от дома в Крылатском в квартиру на Пресне. Обнаруживая, что сижу на кухне перед тарелкой с пирожным — а на плите убегает из турки кофе. Убегает не по моей вине — но из-за некоего Улитина. Вот уже две недели оккупирующего мою голову.
Но сегодня у нас была с ним последняя совместная ночь — песле окончания которой он должен был уйти обратно на Ваганьково. И я подмигнула ему, невидимому сейчас, но незримо присутствующему здесь. Посоветовав насладиться каждым мгновением этой последней ночи с такой восхитительной блондинкой — сейчас специально подпитывающей себя пирожным, чтобы стать еще слаще. И предупредив, что после этой ночи я собираюсь о нем забыть — сразу и навсегда…
Глава 21
Я сделала глоток кофе, потягиваясь лениво, щурясь от бившего в большое окно яркого солнца. И вытащила из синей пачки сигарету, щелкнула зажигалкой, затянулась, ощущая праздник в душе — праздник, который всегда наступал, когда я приносила в редакцию очередной материал.
Сейчас я чувствовала себя так, словно вернулась с задания из тыла врага — и теперь, написав отчет, могу отдохнуть. И несколько дней приходить в реакцию просто для того, чтобы пошататься по кабинетам, потрепаться с Антоновой, услышать от Вайнберга привычное «Когда отдашься?». Просто для того, чтобы пить кофе и есть пирожные, обмениваться ничего не значащими словами с хорошо и не очень хорошо знакомыми людьми, посещать планерку и праздно сидеть в своей комнате без окон. Наслаждаясь абсолютно пустым времяпровождением — и в глубине души желая оправиться на новое задание.