Вольный стрелок
Шрифт:
— Мне так неудобно, Юля, — я так неловко себя чувствую. — Кажется, она не ждала моих слов — кажется, она думала, что раз не может мне помочь, то и никакого интервью не будет. И улыбалась смущенно — подтверждая мою мысль. — Но… У нас так не принято — но ведь вы журналист, вы ведь не просто с улицы.
И…
Я посмотрела на нее непонимающе, продолжая улыбаться — кажется, смутив ее еще больше.
— Дело в том, что мы не разглашаем информацию о студентах, понимаете? — Улыбка на моем лице застыла, наверное, придавая мне несколько дебильный вид окоченевшего паяца. — Эта девушка, Ирина Александровна Соболева, действительно
Я тупо кивнула, еще не веря, что мне улыбнулась удача. Она не хотела мне ничего говорить — но сказала-таки самое главное. Как бы невзначай, хитро замаскировав информацию — которой с меня было более чем достаточно. Потому что пусть даже в Москве обнаружится пятьдесят Ирин Соболевых с одинаковым отчеством и родившихся в один год — я все равно найду ту, которая мне нужна.
— Только у меня к вам просьба — чтобы это осталось между нами. — Голос ее упал почти до шепота, когда она протянула мне сложенный вдвое листок бумаги.
— Договорились?
— Разумеется, — ответила негромко, обещая себе, что ..сделаю с ней такое интервью, что читатель его просто проглотит. — Само собой разумеется…
Глава 17
Двое охранников, преградивших мне дорогу, явно не собирались меня пропускать. Они не улыбались злорадно, лица были каменно-сосредоточенными, и вели они себя скорее вежливо, чем издевательски, — но тем не менее пройти мне не давали.
— Извините, вас просили подождать, — повторил один из них, высокий крепкий мужик лет тридцати пяти в буклированном серо-черном пиджаке, любимой униформе отечественных охранников — и разумеется, в черной рубашке и светлом галстуке. — С вами хотело поговорить начальство. Подождите, пожалуйста, вон в той комнате.
Он кивнул куда-то за мою спину, но я не оглянулась, продолжая смотреть ему в лицо. Пытаясь сообразить, что делать в этой ситуации. У меня уже было такое пару раз — когда меня не выпускали из здания, куда я приходила для разговора с местным начальством и разговор этому начальству не нравился. Но все происходило куда жестче и грубее. Один раз у меня изъяли насильно кассету из диктофона и имевшиеся при себе документы, дискредитировавшие ту фирму, в которую я пришла, — неужели думали, идиоты, что у меня при себе оригиналы? — а во втором случае долго объясняли, что лучше жить в мире, намекая на проблемы.
Обе ситуации завершились тем, что те, кто пытался меня запугать, об этом сильно пожалели. Потому что статьи все равно появились — и были резче и предметнее, чем я их написала бы, не попробуй они меня напрягать. Тут же меня пока не пугали — напротив, пока со мной были корректны, — но я не знала, кто пожалеет о случившемся на этот раз. Потому что эта структура была куда серьезнее тех двух, о которых я вспомнила, — и эта самая структура была, возможно, причастна к убийству своего бывшего шефа.
— Пожалуйста, подождите в той комнате — мы вас проводим, — повторил охранник в третий уже раз, отрывая меня от воспоминаний и аналогий. Заставляя задуматься над тем, что мне лучше сделать сейчас. Можно было, конечно, начать орать, размахивать журналистским удостоверением,
— Если хотите чего-нибудь, скажите, сделаем. — В голосе не было заискивания — видно, ему просто дали указания быть максимально вежливым, владельцу этого голоса. — Чай, кофе? Если покрепче — вот бар в углу.
— Весьма признательна, — ответила сухо, подавляя желание сказать ему, что в этом доме пить кофе я не рискну — черт его знает, что туда могут подсыпать. В этом не было ничего невероятного — в том, что мне могли сыпануть чего-нибудь соответствующего и потом либо раскрутить меня, одуревшую, на нужную им беседу и ее записать, либо снять на камеру какой-нибудь компромат типа пьяных откровений нализавшейся халявным спиртным журналистки. Это уже не говоря о том, что после чашки кофе у меня вдруг мог произойти сердечный приступ — как у господина Улитина. — Я обойдусь…
Он пожал плечами, закрывая за мной дверь, оставляя меня одну. Я не слышала, чтобы он запер меня, но в принципе это не имело значения — я все равно не могла отсюда выйти. До тех пор, пока кто-то из руководства не поговорит со мной и не будет принято решение меня выпустить. Если оно вообще будет принято.
Телефона тут, естественно, не было, в этой небольшой комнате, предназначенной то ли для тайных переговоров, то ли для посиделок в узком кругу. Она во всем была точной копией той комнаты на втором этаже, в которой я была пять минут назад, — паркетный пол, обшитые деревом и увешанные картинами стены, мебель из дерева и зеленой кожи, бар в углу, коробка с сигарами на столе — не было только телефона.
Хотя даже будь он здесь, куда бы я могла позвонить, собственно? В милицию по ноль-два — смешно. В редакцию — сообщить Наташке Антоновой, что меня задерживают здесь насильно? Может быть. И может быть, я чувствовала бы себя чуть получше оттого, что в редакции знают, где я — и что со мной происходит.
Не то чтобы я боялась, что меня отсюда не выпустят, — но мысль о том, что никто не знает, где нахожусь, мне не понравилась. Потому что это было странно — то, что меня не выпустили отсюда, из дома приемов «Нефтабанка». Я не обладала информацией, способной разрушить их имидж, да и даже будь у меня убийственный материал о махинациях банка, для такой структуры любая статья в любой газете — что комариный укус для человека, одетого в скафандр.
Тем более в наше время, когда на прессу практически вообще никто не реагирует — разве что журналист нечто уж совсем фантастическое раздобудет. Да и то реакция на статью зависит от конъюнктуры. Если это материал о том, как, скажем, один министр парился с проститутками в бане, принадлежащей бандитам, — материал, подтвержденный сделанными с видеопленки фотографиями, — на такое отреагируют обязательно. А помню, не так давно статья у нас появилась про Одного губернатора области, двое конкурентов которого скончались в один день от непонятной болезни, и при этом даже вскрытие не проводилось, — и ничего, нуль эмоций.