Вольный стрелок
Шрифт:
Нет, я не могу сказать, что именно пообещала — это вообще очень нескромный вопрос, — но если бы мне сообщили, когда он будет, если бы я знала, когда смогу его застать на работе, я бы была так благодарна, так благодарна…
— А вы ему через недельку звякните. — Мужской голос в трубке стал поприветливее. Он, кажется, решил, что я любовница его коллеги — хотя само слово «любовница» казалось мне несовместимым с образом оборванного, алкоголичного Перепелкина. И вообще у меня не сложилось впечатления, что у такого, как он, могут быть женщины. Если только не считать упомянутой им жены, с которой, впрочем, у них могла быть чисто платоническая любовь. Но тот, кто мне отвечал,
— Может, через десять дней. Заболел ваш Володя…
«Ой, да что вы!», «Ой, да неужели?», «Надеюсь, это не серьезно?», «О, как ужасно!» Я целый град этих и подобных этим восклицаний обрушила на собеседника, погребая его под ними. И через пару минут как бы невзначай поинтересовалась, не даст ли он мне его домашний телефон — потому что у меня был, но я не могу его найти никак, и если бы он оказал мне любезность, он бы сделал меня такой счастливой, такой фантастически счастливой…
— Ну не знаю…
Голос в трубке замялся, и мне показалось это странным. Конечно, в нормальных редакциях не принято давать домашние телефоны корреспондентов неизвестным, кем бы они ни представлялись, — последствия могут быть не очень хорошими. Конечно, при большом желании номер можно и так узнать — запустил ведь какой-то идиот в продажу еще несколько лет назад компьютерную программу, которая продается на рынках за копейки и из которой можно по фамилии узнать номер домашнего телефона. По крайней мере меня так находили-бывало такое, что мне звонили домой некоторые особо активные читатели, и далеко не всегда с целью высказать восхищение моими статьями.
Кстати, телефон я потом поменяла — главный помог, благо я живу в том же районе, в котором находится редакция. Вот по его звонку и официальному письму мне и поменяли номер год назад — и якобы засекретили, чтобы нельзя было его вычислить.
Но одно дело «Молодежь Москвы» и другое дело «Сенсация» — которую нормальной газетой не назовешь. Так что мне непонятно было немного это замешательство. И я снова начала сокрушаться по поводу отсутствия на работе так нужного мне Володи, нести весьма эмоциональную ахинею и вопрошать, что же мне делать теперь?! В принципе в случае его отказа я собиралась воспользоваться той самой телефонной программой — тем более что вряд ли поголовье Владимиров Перепелкиных в Москве было слишком велико. Но он сжалился вдруг, попросив только на него не ссылаться — мол, ничего я вам не давал и вообще с вами не разговаривал, — что я и пообещала охотно. И тут же набрала добытый номер — не ожидая, что наткнусь на его жену и что она будет так подозрительно выяснять, кто я. Вот и растерялась — за что и была послана на три буквы.
Наверное, все дело было в том, что я не очень хорошо соображала с утра — потому что накануне ночью пребывала как раз там, куда меня послала перепелкинская супруга. Не всю ночь пребывала, всего пару часов — но зато прилично выпила вдобавок, пришлось. И плюс ко всему проснулась посреди ночи, потому что тот, кто лежал рядом, это чертово животное пробудилось и, обнаружив рядом с собой женское тело, решило попользовать его еще разок. Вот я и проснулась — оттого что пристроившийся сзади мужчина брал меня быстро и жадно.
Он, правда, через пять минут отключился — как сделал свое грязное дело.
А я заснула только часа через полтора. Сначала в ванную сходила — хотя от беременностей я застрахована, я по прихоти природы физически не могу иметь детей. Постояла под душем, а потом тупо сидела и курила, попивая воду со льдом, а когда решила снова заснуть, обнаружила, что это невозможно. По той простой причине, что тот, кто лежал
Господи, что я только не делала! И перевернуть его пыталась, и нос ему зажимала — все без толку. И попытка уйти из спальни на диванчик в гостиную ничего не дала — потому что храп был слишком громким и эхо от него носилось по моей небольшой квартире, отражаясь от стен, проникая под двери. И я лежала без сна и вспоминала, как все было. Как вернулась в редакцию после поездки к Ревазу и зашла к Леньке, сказав, что интервью принесу завтра. И как он спросил меня, узнала ли я то, что хотела, — ты мне, мол, не заливай, что ради интервью с ним встречалась, был у тебя корыстный интерес.
Наверное, он увидел по мне, что я выяснила что-то важное для себя, — он меня все-таки давно знал. И мог помнить времена, когда я работала в его отделе и возвращалась с задания в редакцию, пытаясь скрыть, что набрала суперфактуру и рассчитываю написать суперматериал, — но радость и предвкушение того, какой вкусной будет статья, из меня лезли. И хотя я повзрослела и поумнела за то время, что прошло с тех пор, как я работала в спортотделе, — он сразу все понял.
— И куда — к тебе или ко мне? — Вайнберг спросил это так, словно наша, так сказать, встреча была чем-то само собой разумеющимся. — Коньяк с меня — выпьем, повспоминаем хорошие времена. А то ни вспомнить не с кем, ни коньяку принять, молодежь одна…
Он и вправду мне помог с этим Ревазом — но я прекрасно знала, что стоит за предложением выпить, и потому пожала плечами неуверенно. Этого давно не было — и у меня были сомнения насчет того, стоит ли возвращать прошлое. Правда, Леня мог мне еще понадобиться. Коль скоро Улитин так любил спортсменов, могло выясниться, что он общался не только с борцами, но и с хоккеистами, скажем, — и тут без Вайнберга было не обойтись. И раньше бы я, наверное, не раздумывала — потому что раньше я была моложе и ни большее готова, — но сейчас…
— Во, бля, времена — вспоминаешь Леню, только когда нужен, а как за бутылкой вместе посидеть, уже никак. — В голосе его слышался пусть легкий, но упрек. — Я вон молодым всем говорю — смотрите на Ленскую, со спорта начинала, а как поднялась. И девка класс — и башка варит, как вам не снилось. А Юлька, смотрю, крутая стала, старых друзей вспоминает, только когда чего надо от них…
— Да брось, Лень, — я тебя, между прочим, своим учителем считаю. — Это было верно лишь отчасти, но Вайнберг расцвел, в нем все-таки присутствовало тщеславие, несмотря на весь его пофигизм. — Просто мне писать надо — тебе же завтра материал нужен…
— Завтра и напишешь — с утра в редакцию приходи и пиши. — Ленька встал, подходя к двери и запирая ее изнутри на ключ. — А сейчас давай по соточке махнем — мне тут презентовали кое-что, попробуем заодно…
И мы попробовали. И еще достаточно долго пробовали и пробовали хороший французский коньяк — Ленька старой закалки человек, он за пропихивание материала, о котором просят его близкие, денег не возьмет, но от коньяка не откажется — и вспоминали старые времена. Те самые, когда в кабинетах пили и трахались, в коридорах стоял мат и смех, а дежурная бригада могла напиться так, что отказывалась подписывать номер в свет, пугая ночную смену верстальщиков; как спьяну умудрялись тем не менее заметить все ошибки на полосах и их поправить — хотя сейчас, когда никто не пьет и все модернизировалось вдобавок, набор стал компьютерным, ошибок в каждом номере хватает. И случаев, когда одна строчка в какой-нибудь статье набрана два раза подряд, а где-то, наоборот, строчка пропущена, ломая смысл всего материала, — их более чем достаточно.