Вольный каменщик

Осоргин Михаил Андреевич

Но, может быть, Егор Егорович не прав: не могут не отзываться на вопросы дня живые люди и не могут не влагать в это мирских страстей? Не их ли отечество в опасности, не ему ли грозит приход тех дельцов с узкими лбами, крепкими подбородками, шерстью на груди и палкой в руках, о которых говорил Лоллий Романович? И Егор Егорович, переполнившись сомнениями, усиленными его крайне болезненным состоянием, берет из коробочки новую лепёшку. Видя это, аптекарь ему одобрительно кивает.

Из внимания к простуде Егора Егоровича мы излагаем его сомнения спокойными словами. В действительности дело (и простуда) гораздо серьёзнее, и воистину вместе с телом страдает душа вольного каменщика, уже успевшего сродниться с мыслью о святости строительной мастерской. И пришли в Иерусалим, и Иисус, вошел в храм, начал выгонять продающих и покупающих в храме, и столы меновщиков и скамьи продающих голубей опрокинул и не позволял, чтобы кто пронёс через храм какую-либо вещь. И учил их, говоря: не написано ли — дом мой домом молитвы наречётся для всех народов; а вы сделали его вертепом разбойников! — Ну, что же, Егор Егорович, вас вот только пеленой обтереть — и прямо в святые! Заставь дурака богу молиться — он и лоб расшибёт. «Да я что же, я не осуждаю», — хочет воскликнуть вольный каменщик, но гортань его слиплась, и дело кончается кашлем в платок,

который он держит наготове. Сидел бы дома и пил чай с лимоном. После нескольких кха-кха в стороне раздается тррр, и громкоговоритель выпаливает потрясающим стены басом: «Социальная значимость любой общественной организации, будь то первобытная ячейка, клан или разветвлённая профессиональная классовая группа…» — но кто-то повёртывает кнопку, и новое шипение заканчивается оркестром балалаек. Никогда ещё не было в Храме ничего подобного! Егор Егорович тем же платком, в который кашлял, вытирает выступивший на лбу пот:-«Кажется, у меня лёгкий жарок!» — Се стою у двери и стучу. Если кто услышит голос мой и отворит дверь, войду к нему и буду вечерять с ним, и он со мной. Привратник смотрит в глазок и, приоткрыв дверь, впускает опоздавшего к началу заседания брата Дюверже, который, проделав все, что в таких случаях полагается, усаживается рядом с Егором Егоровичем. Внезапно все успокаивается, и голос докладчика продолжает бубнить о необходимости роспуска фашистских лиг. После того, что произошло на площади Согласия, когда горел автобус, Егор Егорович вполне понимает чувства оратора, но ему не ясно, как же тогда быть с девизом свободы? И вообще — наше ли это дело? Здесь ли решать подобные вопросы? Брат Дюверже склоняется к его уху и осведомляется о здоровье. Егор Егорович благодарно улыбается и кивает головой, а вместе с ним кивают и улыбаются все электрические лампочки, не говоря уже о трёхсвечнике, озаряющем лицо страхового агента. Такая приветливость чудесно действует на нервы, и Егор Егорович думает: «Хорошо бы не заснуть!» Но едва он издает первый храп гуттаперчевым горлом, как брат Дюверже вынимает палочку с зачиненным концом, натыкает на неё картофелину и хлопает соседа по уху, отчего речь оратора разбивается на мелкие шарики, которые выкатываются, не задерживаясь в пустой бочке. Затем нечто хлюпает, и раздаются шаги острожников, звенящих кандалами.: Ласково разбуженный братом Дюверже, Егор Егорович успевает опустить монету в кружку подошедшего собирателя милостыни; монета звякает, и Егор Егорович просыпается окончательно, но уже в ином мире, в котором физические тела потеряли устойчивость. Человеческая рука, с таким искусством работавшая на переднем фасаде, оказывается совершенно беспомощной, когда ей нужно попасть в рукав пальто. «Вы совсем больны, брат Тэтэкин, у вас глаза красные». — «Да, неошка незороица», — повторяет нестойкий на ногах человек полюбившуюся фразу. Проткнутый под мышки двумя братскими крючками, он натыкается на свежесть улицы и сердечно благодарит: «Ну, тут уж очень просто!» Улицы торопятся, и через какой-нибудь год Егор Егорович оказывается на своей Конвансьон; но за это время успевают проржаветь и расшататься шарниры его коленок, так что, если бы не ложный стыд перед консьержкой, которая ещё не спит, Егор Егорович предпочел бы вползти на лестницу с помощью рук. Стукают и брякают дверцы, раздается нестерпимый гуд, и в продолжение следующего года, затраченного Егором Егоровичем на подъём в свой этаж, громыхающий голос доказывает ему, что его мысли о свободе и терпимости являются ничем иным, как тенденциозным классовым отображением на абсолютную объективность. Прищемив палец раздвижной решёткой, Егор Егорович вырывается из клетки, висящей над пропастью, и оказывается на правой стороне обширнейшей, как мир, постели. Вот блаженное состояние! Анна Пахомовна бродит по потолку, встряхивает максимальный термометр и стучит скляночками: «Я говорила тебе, Гриша, что нельзя выходить в таком состоянии!» Счастливо улыбаясь, Гриша опять подтверждает своё «неошка незороица», и философская ртуть, разогнавшись, взбегает на тридцать девятый этаж.

* * *

Соседские кошки при встречах взаимно осведомляются, почему в доме не пахнет больше валериановыми каплями? Потому, неразумные кошки, что женщина, потребляющая валериан от безделья, пустоты и рисовки, теперь сидит у изголовья больного мужа, с которым прожила долгие годы и которому осталась верна, несмотря на соблазны мира и покушения дерзких обольстителей.

Индефризабли Анны Пахомовны стойки и несокрушимы, но лицо её не запятнано ни пудрой, ни кирпичным узором, ни противоестественной кровавостью уст; и нет лакированных поганок на пальцах честной женщины. Третий день Анна Пахомовна спит, не раздеваясь, если можно назвать сном чуткую дремоту в кресле. У Егора Егоровича жестокий грипп.

Чередуясь, стучат молотки венерабля и двух надзирателей. Вольный каменщик проходит под стальным сводом мечей от западной двери к озарённому ярким светом Востоку. Страховой агент в неистово сверкающей золотым шитьём ленте сурово спрашивает его, готов ли он к смерти. Егор Егорович смущённо признается, что, хотя он, как хорошо известно венераблю, и застрахован, но не прочь бы пожить ещё, тем более что, заболев внезапно, он не оставил заместителя в экспедиционном бюро и даже не успел протелефонировать в главную контору Кашет.

В сторонке раздается смех, и Лоллий Романович, с пергаментным лицом и в гимназической курточке, режет коньками лёд реки Казанки, выписывая замысловатые вензеля. «Дорогой Тетёхин, — говорит он, — стоит ли думать о пустяках, когда так весело!» Егор Егорович удивляется, почему зимой жарко, и сбрасывает шубу за шубой, пока не остается в одной рубашке. Ему совестно перед братьями говорить речь в таком наряде, тем более что это — его первая большая речь в ложе. И, однако, он утверждает, что политические вопросы препятствуют обработке грубого камня и что братья бродят по краю пропасти. «Я жажду истины!» — почти со слезами говорит Егор Егорович, и его зубы стучат о стакан холодного чая с лимоном. Свет тухнет, и больной, открыв глаза, видит, как Анна Пахомовна подталкивает доктора к окну и выбрасывает его на улицу. Вылетая, доктор осведомляется, хорошо ли больной укрыт, и затем с улицы начинает посылать ему свежие струйки воздуха. «Приятно, — думает Егор Егорович, — однако полежу ещё, хотя пора на службу; дел накопилось, должно быть, немало». — Странно, что и Анна Пахомовна не торопит его одеваться и пить кофей. Хлопнув окном, она на цыпочках кружит по комнате, наклоняясь, приседая, вползая на стены и на потолок, двоясь в зеркальном шкапу. Беспрерывность её движений кружит голову Егора Егоровича и наполняет его глаза слезами. Чтобы смахнуть их, он пытается тряхнуть головой, но мешает тяжёлая меховая шапка. Он стонет, и Анна Пахомовна

участливо склоняется и спрашивает: — Хочешь ещё выпить, Гриша? Собственно говоря, Гриша — уменьшительное от Григория, а не от Егора. Но Анна Пахомовна всегда называет его так, и Егор Егорович привык и не уверен, что именно сейчас стоит заняться выяснением этого пункта; есть вопросы гораздо более важные, и обидно, что заседание так внезапно прервалось. На чем именно? Этого Егор Егорович вспомнить никак не может. Единственное, что он сознает прекрасно, это что его голова не обычной, а кубической формы, и этим объясняется боль и тяжесть. Ряд таких же голов громоздится по обе стороны прохода Среди них головы братьев Руселя и Дюверже выделяются необыкновенной величиной и оригинальностью формы: вверху они завершаются правильными пирамидами. «Вероятно, и моя такая же, — догадывается Егор Егорович, с трудом взбираясь по лестнице и чувствуя, как холодеют, ноги. — Надо будет как-нибудь приспособиться!» Но сколько он ни подымается, никак не может перерасти брата Руселя, стоящего в ритуальной позе, — с рукой у горла. Отличный, стойкий человек, истинный каменщик, хотя и чудак! Егора Егоровича объемлет радость: с такими людьми Братство не пропадет! «Только не все это понимают. А вот я, хоть и болен, очень болен, а знаю, что все это не пустяк, а великое дело». Анна Пахомовна приносит и кладет на него стог сена, комод, множество галстуков, и ноги начинают согреваться. Благодарно улыбаясь, Егор Егорович продолжает начатый так удачно разговор: «Утверждаю, что для среднего, скажем, даже маленького человека, вот как я, как мы с вами, брат Русель, Братство наше — истинное спасение духа, большое, большое счастье!» Колючая голова кивает и бормочет: «На страже! И так понемногу. Надеюсь, примкнут». Не лежи Егор Егорович больной в постеле, он бросился бы обнимать очаровательного чудака-аптекаря. Вот что значит — соборное строительство! «В бороду профанам, брат Русель? Э?» Брат Русель уверенно кладет в ступочку орех, разбивает его пестиком: крак! — и высыпает содержимое ступочки в рот Егору Егоровичу, который никак не может прожевать, откашливается, перебирает сухими губами и горько жалуется. Опять «Гриша» и опять лимонад. В полном сознании Егор Егорович испуганно говорит:

— А не опоздаю ли я на службу?

— Уж какая служба, лежи!

— Кажется, был доктор?

— Доктор сказал, что это небольшой грипп. Полежи — и пройдет.

— Вот какая история! И все ушли?

— Доктор ушёл, а кто же ещё? Вот поставь температуру.

Холодная палочка втыкается под мышку, и Егор Егорович опять закрывает глаза. И хотя заседание могло бы возобновиться, но мешает путаница, тем более что лёжа это и неудобно. Поэтому на время Егор Егорович камнем погружается на дно чёрного озера.

* * *

Недели три, пожалуй, провалялся в постеле Егор Егорович, и первая неделя его болезни не была пустяком. Во всяком случае, в высоких сферах, заведующих человеческими судьбами, был поставлен вопрос, продлить ли дни вольного каменщика, или призвать его к Вечному Востоку? Но перед ареопагом высоких судей выступил неведомый адвокат, возвысивший голос в защиту маленького человека, на склоне лет нашедшего и веру и утешенье:

— Он кажется вам малым и ничтожным, не заслуживающим вашего внимания? А я вам говорю, что этот нескладный и добрый чудак духовно выше ваших прославленных героев, ваших любимых модных философов, политических вождей, изобретателей, сладкогласых поэтов, чемпионов боса, актёров киносцены и нобелевских лауреатов науки и литературы. Кто сказал вам, что истина опирается на плечи гигантов и макушки гениальных голов? Неправда! Её куют срединные люди, пасынки разума, дети чистого сердца, способные постигнуть то, чего не могут найти холодные мудрецы, запутавшиеся в таблицах умножения.

И тут, увидав, что судьи изумлены и разглаживают всей пятерней седые бороды, адвокат Егора Егоровича счёл момент удобным для решительного пафоса. Закинув левую полу тоги на правое плечо и протянув к зеркалу руку, в кулаке которой что-то зажато, он произнёс буквально следующее:

— О судьи, убелённые сединами вечности! Вам ли, наблюдавшим вихри туманностей и мелькание тысячелетий, вам ли прельщаться мишурой и временными блёстками земного Разума! Вам ли теряться в выборе между Гималаями искусных мудрствований и песчинкой доброго чувства! Зачем увеличивать толкотню на Вечном Востоке, все мягкие кресла которого заняты так, что скоро понадобятся приставные стулья? Пусть он останется там, где он нужен и где, сам того не зная, он лечит всякого, с кем соприкасается, найденным им философским камнем. Не вы ли, о судьи, указали человеку путь к совершенству, бросив на землю ключ к тайне Природы, постигаемой только в братском строительстве? И вот пред вашим судом мизернейший из посвящённых, истинный вольный каменщик Егор Егорович Тетёхин (адвокат отлично, без малейшего акцента, произносит русскую фамилию). Если вы жестоки — лишите его жизни. Если вы мудры — продлите её для новых испытаний, из которых он да выйдет победителем!

И, свободным жестом бывшего присяжного поверенного, бросив на стол вещественных доказательств треугольный пакетик с пирамидоном в порошке, — защитник опустился на адвокатское сиденье и стал деловито выбирать пот со лба, убежавшего далеко на затылок.

Председатель суда, записав что-то на бумажке, наклонился к судье левому, пошептался с ним, и тот кивнул головой; то же самое направо — и новый утвердительный кивок. Это было как раз в конце первой недели болезни Егора Егоровича утром в день воскресный, когда наш больной, проснувшись, повернул исхудалое лицо к дремавшей в кресле Анне Пахомовне и сказал:

— Нынче мне, кажется, получше. И пожалуй, я даже кофею выпью, а то и с булочкой. Ты бы обтёрла мне лицо и руки мокрым полотенцем!

Путь каменщика

Земля. На земле хижина, обсаженная тополями и незабудками. Из трубы чернильными завитушками подымается дымок. Собачка с загнутым хвостом и тонкими ножками добродушно лает вообще и в частности. На протянутой верёвке подсыхает от пролитых слез прикреплённый деревянными скрепочками бесхозяйный носовой платок. Мирный быт, не оживлённый присутствием человека.

Туман подымается к нему. По мере его восхождения сквозь него протыкается благородная солнечная рожа с сиянием в виде чёрточек. Общая серость покрывается лазоревой окраской. Просыпаются куры и надежды. Чувствуется приближение приятного.

Над горизонтом светлая точка: беленькая на голубеньком. Уж, во всяком случае; не аэроплан, а что-нибудь симпатичнее. Она бесшумно приближается. Возможно, что это ангел. Оказывается — человек. Ни к чему скрывать и тянуть дальше: это возвращается на землю чуть было не сковырнувшийся в вечность вольный каменщик Егор Егорович Тетёхин. Собачка, перестав лаять, крутит хвостиком. Незабудки забыли, что ещё зима, и цветут изо всех сил цветами, похожими на подсолнух, тополя благовоняют, носовой платок намокает слезами радости.