Волкодав
Шрифт:
— Вижу, сомневаешься. — Теперь татарин выглядел довольным котом. Казалось, что он мысленно смаковал подробности наших с Орлом отношений. — В отличие от многих других твоих товарищей, Орла я помню очень хорошо. Может быть потому, что мы довольно часто встречались с ним в бою. Знаешь, то, что ты ему нравился, было видно даже мне. И то, что ты так поступил с ним, не делает тебе чести. Ладно бы ты ещё и сам не питал к нему никаких чувств, но ведь это не так, я же вижу. Иначе бы ты и сейчас мне сразу ответил на предыдущий вопрос.
— Пожалуй, ты прав. — Поник я.
Слова, которые могли бы всё исправить. Осознание,
— Я читал его работы. — Мой бывший враг сделал ещё один глоток. — Иван прекрасно пишет, у него явный талант. Даже жаль, что он раскрылся без тебя. — Заметив, что только насыпал мне соль на рану, Крым невозмутимо продолжил. — Не думаю, что для тебя всё потеряно. Мы, олицетворения, живём сотни лет, даже тысячи — кто знает, может, всё ещё наладится? Правда, судя по всему, это будет очень нескоро, но я скажу тебе вот что: никогда не сдавайся и впредь, как не сдавался перед лицом опасности от старого меня. Ты же даже едва ли не с того света выкарабкался после того, как я тебя разрушил. Да в твоих глазах всегда было такое рвение, такая решимость! А теперь что? Где это всё? Неужели тебя так легко и просто сломить всего лишь одной неудачей в личных делах? — Симферополь улыбнулся вновь, на этот раз очень мягко и ласково. — Не верю!
Я слушал его молча и понимал, что татарин прав. Полностью прав во всём, что бы он ни говорил. И от прежней собственной беспомощности в своих же отношениях мне становилось дурно. Но вместе с этим внутри меня начало появляться и другое чувство, столь знакомое мне ранее. И, чем больше говорил Крым, тем сильнее пускало оно ростки в мою душу, укрепляясь в ней. Я буквально чувствовал, как становлюсь увереннее.
— Знаешь, а ведь у меня всё тоже было непросто. Тот, кого я люблю, очень долго не принимал меня из-за моей той, старой, сущности. Но я ждал, долго ждал, не отступал и верил, что когда-нибудь смогу быть с ним. И что ты думаешь? Мы вместе. Правда, об этом никто не знает, ибо у моего героя свои заморочки, но наедине с ним я совершенно счастлив. Быть может, и ты когда-то таким станешь? — Отставив в очередной раз пустую чашку на сидение рядом с собой, Симферополь внимательно посмотрел на меня. — Всё в твоих руках, Глеб. И не в чьих больше. Каждый сам кузнец своего счастья. Запомнил?
Я кивнул. Всё ещё не совсем уверенно, но я понимал, что у моей жизни постепенно появлялся новый смысл. Точнее, он и был всё это время — нужно было лишь увидеть его.
— А ты сам, как ты выжил тогда, после Молодей? — Я вдруг вспомнил то, что давно хотел узнать. — Да и вообще, почему ты здесь? Я имею в виду, разве ты не должен теперь жить в Симферополе, твоей новой столице?
— Хей, не надо столько вопросов сразу. Давай начнём по порядку.
Его взгляд вдруг стал серьёзным, а ещё секунду спустя Крым начал рассказ.
Начало августа 1572 года. В пути, южнее г. Орла.
После того позорного поражения ему пришлось бежать из Московии, не разбирая дороги. Уже не было дела ни до каких шляхов или сакм, для отступления годился любой мало-мальски удобный путь. Шутка ли: Бахчисарай взял в поход на Русь всё своё мужское население и теперь должен был сохранить хотя бы его побитые остатки, чтобы не поставить свой народ на грань гибели.
Ещё никогда
Душу его переполняли обида и горечь. Жило там и смятение, ведь он всё ещё не понимал, как он вообще мог проиграть с такой-то многочисленной армией, по праву считавшейся одной из сильнейших в Европе шестнадцатого века.
Отчаяние его было так велико, что он, желая побыть наедине с собой, даже направил остатки своей орды домой, а сам поехал немного другим, более длинным, путём. Уже не честолюбивые мысли, но тревожные думы занимали его голову. Что делать дальше? Как теперь жить, ведь он не знал и не умел почти ничего, кроме набегов?..
Состояние его здоровья тоже оставляло желать лучшего. Он не только был сильно изранен, но и очень устал от всего этого похода.
А ведь начиналось всё так хорошо… И теперь, когда не только его народ, но и он сам уже был готов отправиться в иной мир, он всё ещё не мог поверить в то, что проиграл так позорно. А ведь сам виноват был — надо было придумать что-то новое, так как русские рано или поздно всё равно бы нашли средство против его быстрых лошадей… Но ведь тащить с собой тяжёлую осадную технику было долго, и даже пехота не была и вполовину также быстра, как его любимая конница…
— Вот и поплатился… — Думал Крым, ослабевая всё сильнее. Поняв, что дальше ехать верхом у него не хватит сил, да и самого коня он уже загнал, Бахчисарай едва дотянул до опушки ближайшего леса. Уже остановившись, он глубоко вздохнул и слез с любимого скакуна. Погладил морду, потрепал гриву…
…И спокойно лёг на траву в тени редких берёз у пролеска.
Если ему суждено погибнуть на чужой земле — пусть так. Бахти жалел лишь о том, что он не пал в бою, как доблестный воин. Какая ирония — даже его собственный отец погиб, в какой-то степени, правильнее него самого.
Он смотрел на небо, на верхушки деревьев и думал о родине. Вспоминал дворец, гарем, своё войско в дни былого величия, Константинополь, в котором не раз бывал…
Вечерело. Тягучие летние сумерки сгущались неспешно, погружая Бахчисарая в мысли всё глубже. Теперь он думал о вечном — о том, что олицетворение, в своей сути, мало отличается от людей. Несмотря на их долгую жизнь, все они — всего лишь такие же крупицы перед лицом вечности, как и люди.
Он засыпал готовым не проснуться. И уже в самом конце, перед тем, как его разум провалился в небытие, он позволил себе несколько скупых слёз.
— Я, значит, везде его ищу, а он тут разлёгся. — Разбудил его голос. Крым его явно знал, но прежде, чем окончательно понять, кто к нему обращался, потребовалось несколько секунд на осознание того, что он сам, Бахти, ещё жив. — Ну ничего себе у тебя раны! Крепко они тебя!
— Каффа?.. — С трудом проговорил татарин, силясь поверить в то, что его старый знакомый ему не чудится. От резких слов столь неожиданно появившегося грека тело заныло напоминанием о последнем бое.
— Неужели, узнал! Значит, рассудком ещё не тронулся! — Рассмеялся грек, наблюдая за тем, как Бахчисарай медленно приходил в себя. — Ну что, сам поднимешься, или мне тебе помочь?