Волкодав
Шрифт:
Тогда я искренне верил, что сделал всё правильно. И, хотя в моей душе иногда и поднималась ноющая тяжёлая боль, я спешно заталкивал её в глубины и на задворки сознания чтобы она не могла убедить меня в совершённой ошибке.
Начало мая 1866 года, г. Курск.
После того случая я долго верил в свою правоту. И, хотя Ваня и закрылся от меня, я не придавал этому особого значения, считая, что должно просто пройти некоторое время, чтобы он снова стал прежним.
И действительно — постепенно он принял мою точку зрения и не пытался навязывать мне себя. Ну, или
Да, Глеб, что тут скажешь — ты просто не умеешь общаться с другими не по уставу и совершенный ноль в чувствах, а потому и бежишь от них!
Ранее такой подход к отношениям меня устраивал. Но после я стал всё чаще замечать за собой сомнения. А что, если и правда вообще не стоило отвергать Ваню? Ведь это, скорее всего, была его первая влюблённость, а я с ним так…
Что ж, наверное я просто слишком боялся не оправдать его ожиданий.
С такими мыслями я и собирался в дорогу. С такими же и выехал. Было это в начале мая. Раньше я особенно любил эту пору года — мне нравилось любоваться цветением деревьев, гулять среди них под уже изрядно припекавшим землю солнцем. Я смаковал это ощущение покоя и лёгкости, даруемое природой людям. То самое, когда смотришь вокруг и понимаешь, что никакой Бахчисарай и никакие другие напасти не в силах помешать всему вокруг одеваться сначала зелёным, а затем белым, голубым, розовым, жёлтым…
Это давало надежду. Насколько тяжёлым не было бы моё положение, я всегда знал, что, также как расцветёт весной и летом природа, так и все беды смогут уйти в прошлое, а проблемы — решиться.
«Ну, или стать ещё хуже. — Усмехнулся я самому себе, проверяя в последний раз всю поклажу и садясь на лошадь. — Как теперь.»
После Молодей и, особенно, Смуты, наступило затишье. Менялась страна, а вместе с ней и её жители. Обживалось Дикое поле, а набеги Крыма хоть и продолжались, но стали уже не столь болезненными, как раньше. А такая ситуация, как в 1571 году теперь стала и вовсе невозможной. Благодаря нам и Москве, обратившему, наконец, своё внимание и на эту часть страны, угроза от разбойничьего ханства заметно уменьшилась. Сначала у Морши, а затем и южнее нас, там, куда прежде мы совались с опаской, были возведены новые заграждения от татарских всадников, и мы наконец-то смогли вздохнуть с облегчением.
Наш «полк» тоже менялся — он ширился. И, хоть мы, как олицетворения, не могли долго служить вдали от наших собственных земель, на смену нам стало приходить новое поколение, чья земля находилась ближе к границе. Даже та крепость в Чугуеве, давно ставшая нам почти родной, принадлежала уже не Белгороду, а новому олицетворению, не так давно поселившемуся в тех местах.
Первым бросил регулярные занятия Воронеж. Сначала он стал послом — своеобразным звеном, связавшим царство и донских казаков. Затем — корабелом.[2] По мере того, как наши территории всё сильнее уходили в тыл, не было нужды и поддерживать наши умения. Воронежу вторил и Орёл, всё реже и реже выходивший на тренировки со мной. На самом деле и я уже не видел
Вместо меня управление границей взял на себя Белгород.[3] Для меня его решение так и осталось немного странным: хоть брат и находился теперь ближе к рубежу, он всё ещё оставался слабее меня и Брянска. Но я не стал препятствовать его желанию. В любом случае то, что он тоже выбрал в качестве основного военное дело, было похвальным и для меня даже радостным. Вот только бы берёг себя, а не как прежде.
От этой мысли меня невольно передёрнуло. Случись что с Белгом снова, я же себе не прощу… Но он так меня уверял…
«Я просто не мог ему отказать. Ничего нового. — Вздохнул я, грустно улыбаясь. — Но он знает, что всегда может на меня положиться. Как и на остальных, думаю…»
Отодвинутая далеко на юг граница позволила Орлу и вовсе бросить службу. Я был не против, так как знал, каких трудов стоило ему стать пограничником. Пожалуй, мне просто было немного жалко терять пусть и не лучшего, но уж точно хорошего — моими стараниями! — воина, но я понимал, что это занятие было совершенно не тем, чему хотел посвятить свою жизнь Орёл. А потому я не стал перечить ему. Тем более, что новое время открыло для него новые возможности: внезапно оказавшись на важной торговой дороге между Россией и Малороссией, где ныне требовалось множество не только людского труда, но и товаров, он смог сосредоточиться на торговле.
А ещё он вдруг открыл в себе писательский талант. Теперь Орёл уже не ограничивался только дневником — в его голове то и дело рождались всё новые сюжеты, которые он спешно записывал на бумаге. Но он ещё не был уверен в том, что они будут кому-то важны и интересны, кроме него самого. И потому они так и оставались лежать в его комнате.
Окончательно он отошёл от военных дел после крупного пожара в его крепости. Он решил не восстанавливать её вообще, и с временем она совсем разрушилась, будто бы знаменуя своим отсутствием новую эпоху в жизни парня.
Мне было жаль видеть это, ведь это сооружение не раз спасало и самого Ваню, и всю страну от множества угроз извне. А ещё оно было символом подчинения Орла мне. Может быть именно поэтому я так за неё держался?..
И, чем сильнее приходили в запустение старые укрепления, тем яснее я понимал: Орёл становится самим собой, он, наконец-то, обретает своё место в жизни.
А я… А я, наверное, должен был просто порадоваться за него, но почему-то не мог.
Лошадь несла меня на юг, а я почти не смотрел по сторонам. Было жарко, в воздухе витали ароматы цветов и трав, призывая к ним пчёл или других насекомых. Они мелькали чёрными точками совсем рядом, в траве, в кронах деревьев, и до меня изредка, но всё же долетало их жужжание.
Повсюду цвела и шумела жизнь: вместе с природой оживали и люди, и я часто встречал в дороге сновавших туда-сюда торговцев. Казалось, во всей стране только у меня одного и было скверное настроение, но о его причинах лучше было и не вспоминать.
Но иногда, обычно на ночных привалах в пути картины из прошлого всё-таки врывались в моё сознание. Они проходили смерчем, оставляя после себя лишь тоску и уныние, а ещё — желание всё вернуть и исправить. Но такой возможности, увы, быть уже не могло.