Волк Спиркреста
Шрифт:
Каждый день, после окончания учебного дня, Кровавый Волк и его друзья ждут у школы. Но не меня — Лену.
Моя младшая сестра на два года младше меня. Она ласковая, как кролик, и такая же застенчивая. Ей нравится сидеть на полу в нашей гостиной, прижав одно колено к груди, и рисовать картины с помощью маленького набора акварели, который она получила в качестве приза за лучший рисунок в классе.
Лена хочет вырасти и стать художником, а еще она любит петь, читать сказки и смотреть на облака. Она любит цветы, особенно подсолнухи, и все время их рисует.
Волк и его друзья поначалу
Поэтому Волку и другим мальчикам — а может, и проклятию — приходится искать другой способ наказать меня.
Сначала они следят за Леной, просто чтобы напугать ее. Потом они начинают толкать ее. Выхватывать у нее из рук книги. Дергают за волосы и пинают ногами. Стаскивают с нее рюкзак и вываливают его на дорогу.
Лена каждый раз расстраивается, но просто собирает свои вещи и идет домой.
Однажды она возвращается домой поздно. Ее волосы грязные и спутанные. На ногах синяки, на лице царапины. Глаза и нос розовые от слез.
— Что случилось? — спрашиваю я.
Она что-то говорит, но ее слова прерываются рыданиями. Я стою перед ней и откидываю назад ее волосы, такие же светлые, как и мои, темные и мокрые от слез. Ее кардиган грязный, а носки и туфли мокрые. На ней нет школьной сумки.
— Где твой рюкзак? — спрашиваю я.
— На озере! — причитает она.
Я вытираю ее слезы и сажусь рядом, обнимая ее. Она рассказывает мне о том, как мальчишки схватили ее по дороге из школы, затащили в лес, толкали, пугали. Как они отобрали у нее сумку, бросили ее в озеро и сказали, чтобы она шла за ней. Как они заставили ее дойти до конца шаткого деревянного пирса, и как она стояла там, дрожала и плакала, а они смеялись над ней.
Я слушаю молча, прижимая ее к себе.
Позже, когда наша мама возвращается домой со своей второй работы, в местном супермаркете, я говорю ей, чтобы она присмотрела за Леной и убедилась, что с ней все в порядке.
Затем я иду к озеру. Захожу в темную воду и выплываю на середину озера. Сейчас поздний вечер, середина зимы. Вода такая холодная, что зубы стучат до боли. Это холодная чернота ада. Присутствие мертвой женщины наполняет воду, как будто она ждет меня, мои брыкающиеся ноги прямо вне досягаемости ее хватающих рук.
— Яков, — почти слышу я ее слова. — Ты принадлежишь тьме, а не миру. Она ждет тебя.
Я игнорирую ее голос. Я нащупываю рюкзак, хватаю его за лямку и плыву обратно к поверхности. И тут я понимаю, почему Лена была так расстроена.
Она расстроилась не потому, что ей было больно или страшно.
Она расстроилась потому, что в рюкзаке лежал ее набор акварели, а теперь он уничтожен, краски смыты озером. Я сижу у кромки воды, по колено в осоке, и смотрю на пустой пластиковый поднос в слабом лунном свете, вздрагивая от холодного воздуха, вода капает с моей одежды.
— Что тебе нужно от цветов Лены? — спрашиваю я мертвую женщину сквозь стучащие зубы. —
Она не отвечает.
Я ничего не могу сделать с цветами Лены. Наша мать и так испытывает трудности с деньгами, а я еще слишком молода, чтобы работать, хотя и недолго. Я не могу заменить акварели Лены — пока не могу. Но я это сделаю. Я клянусь себе в этом.
Когда-нибудь я стану таким грязным, отвратительно богатым, что куплю Лене тысячу наборов акварели. Я куплю ей все цвета радуги. Я куплю ей все, что она захочет, и все свои деньги потрачу на то, чтобы она всегда была в безопасности и счастлива.
На следующий день я нахожу Волка возле школы. Он стоит у ствола старой ели и курит сигареты со своими друзьями. Я бросаюсь к нему и с размаху бью по лицу. Он отшатывается назад, глаза расширяются от удивления. Больше мне не удается попасть ему в лицо. Его друзья хватают меня за руки и прижимают к дереву. Волк смеется.
— Куда ты теперь побежишь?
Он дергает меня за рукав и тушит сигарету о мою руку, прямо над локтем. Это мой первый шрам, а позже и первая татуировка — черная дыра, закручивающиеся звезды, проглоченные внутрь.
В тот день я снимаю побои и ухожу домой с опухшим глазом. После этого Волк оставляет Лену в покое. Может быть, потому, что он отомстил, а я понес заслуженное наказание.
Но я не забываю.
На следующий год, в конце лета, я иду на Кровавую луну и снимаю с себя футболку. Шрам от ожога на моей руке все еще сырой и красный. Я иду прямо к Волку и врезаюсь лицом в его зубы. Они врезаются в мой лоб, но ломаются. Он пошатывается. Я бросаюсь на него со всей силой.
Мне двенадцать, ему шестнадцать, скоро исполнится семнадцать. Это его последняя Кровавая луна. Я бью его до тех пор, пока он не замирает в моей хватке, а потом сражаюсь со всеми, кто попадается мне под руку. Я даже не вижу, с кем дерусь, из-за крови в глазах. Я дерусь и дерусь, дерусь и дерусь, как собака на ринге, кричу в черепе, пока не остается никого, с кем можно было бы сражаться.
Так я становлюсь Кровавым Волком.
В тот год никто не трогает ни меня, ни мою сестру. Наконец-то я в безопасности — и, что еще важнее, в безопасности Лена.
А потом появляется мой отец.
Рожденная в отчаянии
Захара
Каждый мужчина, которого я когда-либо любила, в итоге разбивал мне сердце.
Это темное проклятие моей жизни, гнилое ядро всех моих страданий.
Моей первой любовью, как и у большинства маленьких девочек, наверное, был мой отец. Все в нем завораживало меня в детстве. Его прямой взгляд, темная борода, всегда идеально ухоженная. Насыщенный запах его духов, тщательность, с которой он следил за своей внешностью. Его голос, этот глубокий гул, властность, с которой он говорил и двигался. Даже когда я не понимала, что он говорит, мне нравилось слушать его. Он занимал место в моей жизни, как героическая фигура в легенде, наполовину реальность, наполовину миф. Я немного боялась его и полностью любил.