Волгины
Шрифт:
Увидев эту мельницу, Алексей сразу узнал рубеж, занимаемый полком Синегуба, и участок батальона капитана Гармаша.
Да, он не ошибся: это та самая мельница! При взгляде на нее Алексею всегда становилось тревожно и грустно. Мельница стояла между линией врага и нашей, недалеко от большой дороги, ведущей на Орел, и значилась на схеме Саши Мелентьева под названием ориентир номер дна.
Как раз против нее лежала позиция бронебойщиков Ивана Дудникова и Миколы Хижняка, а чуть подальше в лесистой балочке — штаб батальона, за ним — хозвзвод и санвзвод. Там где-то затерялись жизни капитана Гармаша, Гомонова,
Прямо на вражеский рубеж, вблизи дороги, упало несколько снарядов. Сплюснутые комки грязного дыма долго не расходились на месте разрывов.
«Вот места, где будет решаться судьба не только армии, но и будущего», — звучали в ушах Алексея слова генерала.
— Разрушен один дзот? — спрашивал за его спиной у кого-то по телефону полковник Круглов. — Прямое попадание в окоп? Отлично. Пока хватит. Зря не стреляйте.
Алексей отстранился от стереотрубы. Генерал занял его место. Алексей выбрался из землянки, присел на земляной выступ, поросший сочной свежей травой, закурил…
Сквозь неровные окна набухшей влагой тучи пробивалось солнце. От земли и травы пахло сладко и хмельно до головокружения.
Перед глазами Алексея все еще дрожала виденная им в стереотрубу мутноватая синева необозримой дали, а на переднем плане ее маячила одинокая мельница с обломанными наполовину крыльями, нерушимая, как судьба человека, борющегося за вечное счастье жизни…
«Скорей. Скорей бы решать исход этой борьбы», — подумал Алексей.
Алексей жил теперь не в землянке, а в опрятной избе на краю села. У него были настоящий стол, стулья, железная кровать с матрацем. Но спал он попрежнему на примыкающей к печке лавке, укрываясь шинелью и кладя голову на полевую сумку и противогаз; ему казалось, что так он засыпал быстрее и крепче, — видимо, сказывалась привычка, усвоенная за время длительной походной полевой жизни.
По утрам Алексея не будили теперь близкие автоматные и пулеметные очереди. Он просыпался от мирного петушиного крика: в селе еще оставались немногие жители, не уехавшие за полосу фронта.
Ощущение, что он заехал далеко в тыл, не покидало Алексея. Может быть, поэтому он не засиживался подолгу в политотделе и каждое утро выезжал в полки и батальоны… Его все время тянуло на передовую. Ему хотелось знать всех людей дивизии как можно ближе, почаще разговаривать с ними не только на собраниях и совещаниях, но и просто так, в их повседневном фронтовом быту.
Теперь у него был большой штат политработников — агитаторов, замполитов, парторгов, комсоргов, инструкторов. Это были его помощники в деле, казавшемся вначале однообразным, а потом захватившем все его помыслы…
Как только начиналось утро и он не собирался уезжать на КП, к нему тотчас же являлись с рапортами о выполненной работе. Заходил редактор газеты майор Птахин, очень солидный и серьезный человек, всегда озабоченный, чтобы дивизионная газета печаталась и доставлялась солдатам на передний край в срок и отвечала требованиям дня. Птахин советовался с Алексеем, что должно быть основным в следующих номерах газеты, с увлечением, как будто речь шла по меньшей мере о выпуске республиканской или областной газеты, обсуждал с Алексеем содержание очередного номера.
Вслед за редактором входил
Худой, большелобый, с вдумчиво-грустным взглядом светлосерых глаз, он выглядел болезненно, но отличался удивительной выносливостью и умением пешком обходить, все полки и батальоны в один день. Он никогда не пользовался попутными машинами, и его часто можно было видеть бредущим по пролегающим вдоль переднего края тропкам и дорогам и помахивающим палочкой. Таких палок, вырезанных в прифронтовых лесочках, с инициалами «Н. Г.», накопилось в политотделе так много, что они попадались всюду, куда захаживал Глагольев.
Бывший сельский учитель, скромный, со всеми вежливый, любивший пофилософствовать, он относился к строевым командирам боязливо и недоверчиво, а к некоторым кадровикам-службистам, огрубевшим в армейской обстановке, даже недружелюбно.
Глядя на Глагольева, на его не совсем военную, нескладную фигуру, на его высокий лоб мыслителя, на косо пристегнутую кобуру пистолета, на измятые погоны, Алексей думал: «Какой же он армейский офицер, этот Глагольев, что он может делать на войне?»
Но дела у Глагольева было много, и он отдавался ему со всей страстью. Никто не знал так людей, как он, не докладывал Алексею о них с таким знанием их деловых черт и характеров. И только при помощи Глагольева Алексей мог так быстро освоиться с новой для него обстановкой.
Все партийные и комсомольские организации батальонов, полков и тыловых хозяйственных подразделений представали перед Алексеем как знакомые, многолюдные семьи.
Чем ближе и подробнее Алексей знакомился со своими коммунистами и комсомольцами, тем больше убеждался, что перед ним сила, несокрушимая, призванная стать в предстоящих боях главным двигателем. Чем крепче, сплоченнее и чище станет партийное ядро, тем надежнее оборона, тем крепче, целеустремленнее будет удар по врагу. Эта мысль пронизывала каждый шаг Алексея.
Через два дня после обследования оборонительных рубежей Алексей и капитан Глагольев поехали в полки для проведения партийных собраний.
Зимние боевые успехи, а затем длительная передышка притупили у некоторых командиров остроту бдительности, вызвали проявление беспечности и излишней самоуверенности. Бывали случаи плохой маскировки огневых позиций и ослабления дисциплины. Для устранения этих недочетов на помощь командованию должны были прийти коммунисты и комсомольцы. Этому вопросу Алексей и решил посвятить партийные собрания в частях.
В полк Синегуба Алексей и капитан Глагольев приехали рано утром, «Эмку» они оставили в овраге, в березняке, а сами поднялись по крутой тропинке в заросли ольхи и дубняка, где располагались землянки штаба и агитаторов полка.
В кустах звенел утренний птичий хор. Неугомонные воробьи, синицы и пеночки хлопотали вокруг своих спрятанных в листве гнезд. Оттуда уже доносился отчаянный писк голодных птенцов.
Замполит полка, тучный и добродушный майор Соснин, сидел за стоявшим под кустами, у входа в землянку, столиком — без фуражки, в расстегнутой гимнастерке — и сыпал на стол хлебные крошки. Воробьи смело перепархивали с веток на стол, подобрав крошки, улетали.