Волчья тень
Шрифт:
Теперь ее очередь молча разглядывать меня.
– Ты меня не дурачишь? – спрашивает она.
– Я тебе когда-нибудь врала?
– Пару раз кое о чем промолчала.
– Ну а в этот раз не молчу, – говорю я.
Она откидывается на спинку стула, и задорная улыбочка из тех времен, когда мы вместе росли и узнавали о жизни много лишнего, чтоб мне провалиться, она снова у нее на губах. Я уж не помню, сколько я не видела этой усмешки, и я ухмыляюсь в ответ, но сердце у меня ужасно болит. Этот призрак прежней Рози напоминает мне, сколько еще лет они собираются
– Ну и чертовщина, – говорит она. – Прошлой ночью мы как раз загнали… – Она не договаривает, ждет, и в глазах у нее вопрос.
– Что-то вроде оленя, – подхватываю я, – только шкура черная, как вороново крыло.
Она кивает с довольным видом.
– Зато кровь была сладкая:
Я не могу удержаться от смеха.
– Проверяешь? – спрашиваю.
– А ты как думала, черт возьми? – отзывается она. – Или это не самая сумасшедшая чертовщина, какую нам с тобой доводилось слышать? Ясное дело, я тебя проверяю. И себя проверяю, если на то пошло.
– Все по-настоящему, – повторяю я.
– Начинаю врубаться, – говорит она. – Но тогда кто эти остальные из нашей стаи?
Я пожимаю плечами:
– Откуда мне знать. Либо они тамошние, либо такие же, как мы: неудачницы, которые ищут побольше того, что им выпало, потому как-то, что им выпало, не стоит и медяка.
– Да, в общем, и не важно, – заключает она.
– Точно. Главное, мы с тобой вместе.
Мы бы еще говорили, но тут подходит вертухай, говорит, мол, свидание окончено. Я прощаюсь и прикладываю ладонь к грязному стеклу. Рози прижимает свою с другой стороны, так что мы вроде как пожимаем друг другу руки. Потом она позволяет увести себя в камеру, а я отправляюсь домой.
Во сне лучше. Мы не особенно замечаем остальных волчиц, что бегают в стае, но друг к другу так и льнем: толкаемся плечами, покусываем друг друга, затеваем шутливые потасовки – делаем все, чего нельзя сделать сквозь стекло комнаты свиданий.
Когда я захожу в другой раз, она спрашивает:
– У тебя не бывает чувства, что в том месте есть не только леса, по которым мы бегаем?
– Ты это о чем?
– Может, там найдется на кого еще поохотиться, – говорит она. – Знаешь, когда мы гнали того оленя, мне попался такой запах, что от одного вдоха все внутри свернулось и задрожало.
– Ага, – отвечаю я, – знаю, о чем ты говоришь. Что-то старое и… особенное.
Я не говорю «волшебное», потому что это слово подводит слишком близко к воспоминаниям о сестричке, но на уме у меня именно оно.
– Так в следующий раз, как попадется тот след… – говорит Рози.
– Попробуем, – соглашаюсь я.
Не в ту же ночь и не в следующую, даже не в ближайшие недели. Но в конце концов я снова чую тот запах, и мы оставляем полузагнанного оленя и бежим по новому следу. Мы идем по нему долго, уходим в места, где не бывали прежде. Я не говорю, что мы все знаем про страну снов: нет, мы далеко не все видели. Но эти места совсем другие. Это сразу чувствуется – предостерегающие
Вот и здесь так же, только то, что тут надвигается, – не обязательно беда. Скорее то чувство, которое заставляет притихнуть, когда входишь под своды огромного собора. Не важно, верующий ты или нет – все равно на тебя давит ощущение какого-то невидимого присутствия. Здесь такое исходит от деревьев. Они здесь толще и старше, и лес гуще и темнее. Наши дремучие леса – просто жалкое подобие его. А воздух будто сдобрен порцией виски, дымный и чужой, и свет приглушенный, как бывает перед закатом. Но я чувствую, что здесь всегда так.
Мы так и не догнали ту дичь. Даже не увидели, за кем гнались. Но нам ясно, что мы на что-то этакое наткнулись, так что в следующую ночь и каждую ночь после этого мы отправляемся прямиком в те сумеречные леса и ловим дразнящий нас запах. Иногда ничего не находим. Бывает, след такой старый, что не стоит труда идти по нему. Но случается, мы подхватываем свежий запах и мчимся по горячему следу. Когда мы его теряем, это не потому, что дичь сдвоила следы или еще как нас перехитрила. След просто тает, будто зверюга взяла и перенеслась куда-то в другое место.
Не то чтобы мы вовсе забросили обычную охоту. Загоняем и оленей, и прочих, но никогда не забываем – по крайней мере, мы с Рози – о том диком запахе и ждем, что однажды догоним добычу и завалим наконец.
– Почему мы там всегда волчицы? – спрашивает меня Рози в одно из следующих свиданий. – Считается ведь, что во сне можно стать кем угодно, разве нет?
Я пожимаю плечами:
– Выбирать не приходится. Как вышло, так вышло.
– Если б у меня был выбор, – говорит она, – я бы осталась как есть. Человеком.
– В таком виде охотиться труднее.
– Зато у нас могли бы быть ружья.
– Пожалуй, – признаю я.
Но мне не кажется, будто так было бы лучше. Не то чтоб я жалела зверье, за которым мы там гоняемся, думала о честной игре или еще чем-то таком. Но бежать по следу и наконец свалить зверя, вонзиться зубами и когтями – вот что дает мне чувство жизни. Просто взять ружье и кого-нибудь подстрелить – совсем не то удовольствие.
– Так ты полагаешь, те олени – тоже люди, которые видят себя во сне? – спрашивает Рози.
– Не задумывалась об этом, – говорю я ей. – Может, и так.
Она кивает:
– Вот я и думаю: если там умираешь, на самом деле тоже умрешь? Знаешь, не проснешься утром или еще что?
– Мне все равно, – отвечаю я. – По мне, лучше рискнуть, чем не видеть тех снов.
Она снова медленно кивает, словно так глубоко ушла в свои мысли, что меня и не замечает.
– Я вот спрашиваю себя, не следовало бы нам жалеть их? – говорит она. – Ну, тех оленей. Если они такие же люди…
– А ты жалеешь?