Волчье море
Шрифт:
— Старкад, — процедил он.
Подавшись вперед, как охотничья собака в стойке, Старкад с вызовом глядел на Финна. На поясе у него висел рунный меч — все пришли на пир с оружием, — и пальцы так и норовили коснуться рукояти, точно паучьи лапы. Его глаза, светло-голубые, как старый лед, отыскали меня и словно вцепились в мой взгляд, как если бы он пытался заставить меня вспыхнуть пламенем.
Вот они мы, каждый жаждет того, чем владеет другой, каждый скован страхом перед тем, что может начаться, если мы просто кинемся друг на друга. Мои ноги дрожали, пот струился по спине,
Церемония еще не завершилась, и брат Иоанн хмыкнул, будто ему врезали под дых, и начертал оберег от дурного глаза.
Даже Скарпхеддин не посмел запереть собственную мать, и она выползла на свет, в своей накидке из кошачьих шкур, гремя бесчисленными побрякушками и амулетами. Послышался шум, словно вспорхнула спугнутая стая птиц, устрашенные христиане осеняли себя крестными знамениями, а люди Бранда творили знаки от сглаза.
Но не Торхалла меня поразила, точно молот Тора, пусть она была уродлива, как истинная дочь Хель. Нет, это была фостриСкарпхеддина, та, кого Торхалла наставляла в своем чародействе; она вышла следом за ведьмой, величаво и уверенно.
Платье цвета закатного неба, на груди стеклянные бусы. Черный колпак из овчины, обшитый белым мехом, покрывал светлые волосы. В руке деревянный посох с медным навершием, увенчанным черными вороньими перьями. Я услышал, как Сигват шумно втянул воздух.
Пояс из коры, с вставками древесины орешника, дерева Фрейи; на поясе большой кожаный кошель, где, как я знал, лежали обереги. На ногах башмаки из телячьей кожи, на руках перчатки — и ни пятнышка пота на платье. Даже сейчас, когда я убедился, что все мои надежды напрасны, мне подумалось, что Свала прекрасна.
— Она похитила твоего ворона, — сказал я Сигвату, и тот крякнул.
— Хуже того, — ответил он с болью в голосе и прижал ладонью мою руку, привлекая мое внимание. — Боюсь, она похитила твое сердце.
Толпа заревела, мой голос был едва слышен мне самому, но я был уверен, что расслышал верно, и меня скрутила боль — не судьба, видно, найти настоящую любовь, только чародейскую тень от нее.
— Посохом своим она его не проткнет.
Шестидневная медовуха — коварный напиток, вечером она наполняет тебя силой богов, а в холодном свете утра словно разваливается в твоем чреве полусгнившим трупом; во рту гадко, череп будто раскалывается.
Я проснулся — хотя сам не назвал бы сном те муки, какие пережил ночью, — в чужом теле. Ноги отказывались поднимать меня, пальцы рук мнились складками войлока. Брат Иоанн сидел на корточках рядом со мной, мрачный, как вестник судьбы; искоса поглядел на меня и ушел прежде, чем я успел сосредоточиться.
Внезапно на меня обрушилась вода, дыхание пресеклось, и словно спала завеса: я увидел и осознал, где я и кто я, рассмотрел яркий свет восходящего солнца, вынырнул, помотал головой, вяло обругал тех, кто учинил со мной такое, потом сел, протер глаза и откашлялся.
Козленок, бледный,
— Наконец-то, — проворчал монах. — Финну с Радославом, между прочим, еще хуже твоего. Квасиру и Хедину получше. А вот Ивар Гот умер.
Я как раз вытирал лицо и промокал мокрые и липкие волосы, так что не сразу сообразил, о чем он. Потом до меня дошло, и я изумленно уставился на монаха. Как Ивар мог умереть? Он был вместе с нами, помогал мне накачиваться шестидневным набидом, его опухшее лицо побагровело, как и у всех прочих, и, хотя отек мешал ему говорить, он заставлял нас хохотать над своими шуточками.
Брат Иоанн вздохнул. Козленок бросил бадью и накрыл меня своим плащом, чтобы обсушить.
— Моя вина, — печально сказал маленький монах. — Надо было отвести его к греческим хирургеонам с этим зубом.
— Они бы его исцелили, — поддержал Козленок, задирая рубаху, чтобы показать мне лилово-красный рубец шрама. — Они и мертвых воскресят.
— Сатанинское отродье, — беззлобно ругнулся брат Иоанн. — Иди, найди Сигвата. Не беги, предупреждаю, иначе рана откроется. — Монах повернулся ко мне, а Козленок медленно побрел прочь. — Ему еще рано вставать, но разве такого удержишь!..
— Знаю, набид крепкий, — выдавил я, — но ведь от него не умирают, правда? Он же не убивает, так?
Брат Иоанн отдал мне ведро, чтобы я попил, и я послушался, но жажду не утолил.
— Ивара убил его зуб. Там завелся гной, в опухоли. Ты его видел. Он не хотел идти к грекам, хотя ясно, что вреда бы они не причинили. А так яд из зуба, должно быть, отравлял его каждый день после нашего отплытия с Кипра.
Я вспомнил лицо Ивара, раздувшееся с одной стороны, и шрам на щеке, в том месте, куда угодила стрела. Другая сторона лица запала и словно высохла, так что он смахивал на изъеденный червями сыр.
— Зуб его убил, — повторил я. Брат Иоанн согласно кивнул.
— И это лишь первая из многих смертей, — сказал он. — Пришла весть: стратегос Красные Сапоги будет здесь через два дня, вместе с войском. А Старкад рассказывает всем, кто захочет послушать, что Братство разграбило церковь на Кипре и истребило много добрых христиан.
Я поднялся, накинул плащ на плечи, отчаянно желая, чтобы в голове прояснилось.
— Кто-нибудь его слушает?
Брат Иоанн пожал плечами.
— Скарпхеддин, например. Или греки-командиры. Ярл Бранд, мне говорили, только посмеялся, когда узнал, отчего греки слегка поумерили пыл, ведь Бранд грабил на всем пути до Срединного моря, и я не удивлюсь, если он не щадил монастыри. Грекам, похоже, нужен Бранд и его люди. Но все же Бранд обязан помочь Старкаду, раз этот пес принес ему клятву верности.
— Ты одобряешь разграбление церквей, монах? — удивился я его словам.
— Не стал бы, будь они прежними монастырями, — ответил брат Иоанн, — но нынешние — лишь пустые оболочки, под которыми затаились невежество и глупость. Lucri bonus est odor ex re qualibet, как сказал бы ярл Бранд, знай он Ювенала.