Воевода
Шрифт:
— Эко диво. Есть у меня меньшой брат, вот он тебе покажет. — Подбежав к двери, он крикнул: — Прошка, заходь скорей!
Прохор вошёл. Он был повыше брата, плечистее, но не такой видный, как Иван.
— Чего, Тиша, обидели тебя?
— Да шутковать вздумали!
— Нехорошо. — Прохор подошёл вразвалку к Ивану, вмиг схватил его за поясной ремень одной рукой и вскинул вверх. — Ну, будешь шутковать над братцем?
— Не буду, Проша, не буду! — взмолился Иван.
И пошли в трапезную один за другим борисоглебцы. Да все с причудами: то друг друга поднимали, на хребет забрасывали, то гирю с руки на руку бросали, а то и на грудь закидывали. Авдей только успевал называть Даниилу их имена. Лишь три сына Авдеевых зашли скромно, без причуд. Да видно было, что причуды им ни к чему: ровные статью, в льняных
— Эти-то подойдут в царские пушкари? — спросил Авдей.
— Побольше бы таких! — засмеялся Даниил, довольный осмотром.
Вскоре пришёл черёд принимать слободских из Бошаровой. Тоже не хлипкий народ оказался. Все они ремеслом по дереву и по глине занимались, лодки делали, колоды вырубали, горшки, корчаги на кругах ладили, многий другой приклад к деревенской жизни изготавливали. Все бошаровцы пришлись по душе Даниилу. Не подвели статью и деревенские из вотчины Адашевых. Почти все они охотой промышляли, пушнину добывали, на кабанов ходили, на медведя, в лесах зимовали. Народ бывалый, одним словом. Так и набралось сто пятьдесят три будущих пушкаря. Трое не записанных Авдеем только что из отрочества вышли, но не захотели расставаться со своими братьями. Знали к тому же, что ратной службы не миновать, так уж лучше в одном строю с братьями идти на врага.
После полудня, когда осмотр был завершён, Даниил собрал всех будущих пушкарей на усадебном дворе. Там московские мастеровые уже поставили на колеса две пушки, ядра к ним приложили. Адашев сказал новобранцам:
— Видите пушки? Настанет время, когда будете из них стрелять по врагу. Потому говорю: пока не придёт полая вода, будем учить пушки нашему послушанию, как учите молодых коней. Мы вывезем их в поле, и вы станете стрелять по целям, как из лука по волкам. Все, кто одолеет науку, будут пушкарями. Теперь слово старосте.
Авдей приосанился, разгладил бороду. Говорил весомо, каждому селянину понятно.
— Все вы, кроме борисоглебских, идите по домам. Собирайте приклад, как на зимнюю охоту в пуще, у кого есть оружие, берите. Справу крепкую на ноги и кафтаны — тоже. К полудню завтра чтобы были здесь, и возврату домой вам не будет до конца службы.
В Борисоглебском десятки лет старожилы наблюдали, как на Волге начинается ледоход. Он из года в год приходился на первые числа апреля, а чаще всего на день преподобного Геронтия Печерского. Так и в этом году: ещё и служба не закончилась в храме Святых Бориса и Глеба, как лёд начал ломаться, гудеть, тороситься и медленно, со скрежетом двинулся в дальний путь. Смотреть на это чудо природы вышли все борисоглебцы. Дети подбегали к самой кромке льдов. У новобранцев тоже был интерес к ледоходу, и они толпой отправились к заводи: не дай бог, полая вода поднимет плоты раньше времени.
Три дня Волга жила особой, весёлой жизнью — ледоходом, потом очистилась. Проплывали лишь отдельные криги [24] , но они были уже не страшны речникам. Даниилу оставалось лишь дождаться плотогонов с верховьев Волги, из-под Углича и тогда отправиться всей оравой в дальний путь под Казань. Знал Даниил, что в половодье речными путями пойдёт под Казань большая судовая рать — десять тысяч воинов. А потом двинутся конная и пешая рати. Всё для того, чтобы обложить вражескую ордынскую берлогу — Казань.
24
Крига — льдина, плавучий лёд.
Чтобы не прозевать ненароком прохождение плотов мимо села, Даниил установил конные дозоры в десяти вёрстах от Борисоглебского в селе Столпило: как раз будет время вывести плоты из заводи на волжский простор, поставить на плоты лодки с уложенными в них пушками, ядрами и зарядами, кои остались после учений. Ожидание не затянулось. В Лазареву субботу, когда над селом гулял колокольный звон и борисоглебцев звали на богослужение, дабы отпраздновать воскресение праведника Лазаря, в село прискакали дозорные и с криками: «Идут! Идут!» — появились близ господской усадьбы, где в это время были на постое все ратники, кроме борисоглебских.
Всё вмиг задвигалось. Разбежались по селу мальчишки — оповещать старших братьев, высыпали к Волге молодухи,
— Батюшка Фёдор Григорьевич, а мы вас ждём третий день. Все глаза проглядели.
— Путь дальний, летели словно на крыльях. Ну здорово, Авдей. — Адашев протянул руку. — Исправен, исправен. Это хорошо. А где мой Данила?
— Из заводи плоты выводит. И ратники все там.
— Ну и пусть их. А ты, староста, мне о делах борисоглебских поведай.
— Так ведь у нас всё по чину, батюшка. Вон господский дом наконец жилым духом полон. — И Авдей повёл Фёдора в село.
Наутро чуть свет Борисоглебское пришло в движение. Подходили плоты, и Фёдор Адашев распорядился всех борисоглебских ратников разместить на них, благо это было возможно и на плотах всюду стояло множество шалашей. Всё было сделано стремительно. На пять стругов поместили ратников из вотчины Адашева, отвезли их на плоты, высадили на ходу. Караван так и не остановился у сада, проследовал мимо. В хвост ему притянули четыре плота, сработанные в Борисоглебском, и он продолжал путь. Фёдор оставил Ивана на плотах, сына позвал на свой струг, и судовая рать улетела вниз по Волге. Близ Нижнего Новгорода малую судовую рать Фёдора Адашева опередила большая московская судовая рать. Ладьи и струги выплывали из устья Оки чуть ли не полдня.
Во второй половине апреля судовая рать русских вошла в пределы Казанского царства. Дозорные струги дошли до устья Свияги и затаились. Наблюдая за берегами левой стороны Волги, воины не увидели никакого скопления вражеской орды. В ночь несколько стругов подошли к самой Казани — всё было тихо: ордынцы не ждали нашествия русской рати.
В эту же ночь сотни судов вошли в устье Свияги, ратники высадились на Свияжском мысу, рассыпались в цепь и устремились в ночное пространство, дабы занять весь Свияжский мыс. К утру вся судовая рать оказалась на нём. Вскоре на водной глади появилась голова каравана плотов. Их тоже было решено ввести в устье Свияги и там, по склону менее крутого берега, чем со стороны Волги, начать выкатывать брёвна сруба крепости на берег. Трудилась вся многотысячная рать. Всю эту огромную массу воинов направляли, двигали, ставили к делу воеводы князь Семён Мукулинский, Михаил Морозов и его сын Илья Морозов. А нити управления держал в руках боярин Фёдор Адашев. К полудню крепость над Волгой была обозначена вешками, разметили места боевых башен, ворот. И вонзились в землю тысячи заступов, чтобы прокопать ров для опор под стены и башни из дубовых и сосновых «стульев». Их притащили с берега Свияги и закопали в землю, оставив оголовки. Вскоре начали собирать трёхъярусные боевые башни, ставить ворота, чтобы потом уже взяться за стены. Фёдор Адашев ни на минуту не уходил со стройки и не отпускал от себя сына. Вместе они руководили всеми работами, все проверяли, чтобы не допустить непоправимой ошибки.
Той порой князь Семён Микулинский и воеводы Морозовы расширяли пространство вокруг мыса. Иван Пономарь с борисоглебцами ставили в стороне от крепости одну из боевых башен, срубленных в Борисоглебском, и к ней уже подкатили пушки, принесли ядра, заряды — всё, чтобы отразить вдруг налетевшую орду. В русском стане ни у кого не было сомнения, что казанцы уже знают о вторжении русской рати на их землю. Но, очевидно, в Казани не было под рукой значительных сил, и там медлили с попыткой освободить свою землю. Русским это было на руку. Крепость поднималась стремительно, и весь Свияжский мыс уже через неделю был похож на хорошо укреплённый военный лагерь. Три башни Даниила Адашева были собраны в течение двух дней. Две из них вписались в крепость, третью Иван Пономарь поставил в полуверсте от неё. В каждой башне установили по три пушки, а к бойницам определили дозорами стрельцов с пищалями.