Водяра

Таболов Артур

Выставочный зал занимал весь первый этаж огромного, чем-то похожего на океанской лайнер, дома на Варшавке, в глубине квартала. Все тротуары были заставлены дорогими машинами, возле некоторых покуривали водители, из чего Панкратов заключил, что истинные ценители современной живописи народ далеко не бедный. Они все-таки опоздали, ненадолго, минут на двадцать. Но когда один из охранников, прилично одетый молодой человек ввел их в полутемный зал, вежливо предупредив, что фотографировать запрещено, действо уже шло.

Панкратов ожидал какого-нибудь фокуса, без фокуса, именуемого перфомансом, не обходилась ни одна выставка, но то, что

он увидел, огорошило его. На середине просторного зала, огражденного музейными бархатными канатами, за которыми толпились гости, стояла деревянная плаха, на каких мясники разделывают туши. На скамейке перед ней сидел бородатый мужик с мощными руками, из одежды на нем был только кожаный фартук и узкая кожаная лента на лбу, как у русских мастеровых, придерживающая длинные седоватые волосы. В правой руке он держал тяжелый мясницкий топор с ржавым лезвием, другой рукой доставал из большой металлической сетки белых куриц, равнодушным движением отрубал им головы и бросал перед плахой. Обезглавленные курицы метались по залу с хлещущей из горла кровью, пока не затихали на мраморных плитах. А на плаху уже, слабо трепыхаясь, ложилась новая жертва.

– Сухов, это сам Сухов, это он! – прошептала Лариса, судорожно вцепившись в локоть Панкратова. – Как хорошо, что мы успели!

Глаза у нее возбужденно блестели, она была близка к обмороку от восторга перед явлением современного искусства, о котором долго будет говорить вся Москва.

Пространство зала не было пустым. Привыкнув к полумраку, Панкратов разглядел несколько фигур, расположившихся на залитых кровью мраморных плитах в свободных позах, как загорающие на нудистском пляже: четверо мужчин и две женщины. Сравнение с нудистским пляжем сразу пришло ему в голову, потому что все они были совершенно голые. Мужчины и женщины не первой молодости не отличались стройностью фигур: бороды и пивные животы у мужчин, бесформенные груди у женщин. Обилие крови их не смущало, время от времени они меняли позы, как бы специально вываливались в крови. Все это сопровождалось однообразными звуками балалайки, как будто бы кто-то, освоив всего три аккорда, повторяет и повторяет их с упорством идиота. Играли где-то позади Сухова с его плахой, но кто – было не разглядеть из-за темноты.

Куриц в клетке становилось все меньше, их обезглавленных тушек и крови на мраморных плитах все больше. Действо, утратив ошеломление новизны, начало пробуксовывать. Гости зашевелились, стали переговариваться, как зрители на потерявшем динамичность спектакле.

– По-моему, я знаю, кто эти – на полу, – поделился Панкратов с женой посетившей его мыслью.

– Кто? – живо отозвалась она.

– Сами «Новые реалисты». Нет? На моделей они не похожи. А кому, кроме них, охота валяться голыми в куриной кровище?

– О господи, Панкратов! Ты начал разбираться в современном искусстве!

– Боже сохрани. Это мне не по зубам. Просто случайно пришло в голову.

«От скуки», – хотел добавить он, но сдержался, что не разрушать ее восторженно-праздничного настроения.

Наконец, последняя курица легла на алтарь искусства, Сухов воткнул топор в плаху, поднялся во весь рост и трижды хлопнул над головой. Балалайка зазвучала медленнее и как бы торжественно. «Новые реалисты» встали в круг, впустили в него Сухова, положили друг другу руки на плечи и двинулись в странном ритуальном танце сначала в одну сторону, потом в другую, демонстрируя зрителям шесть перемазанных кровью спин

и задниц, и одну белую, самого Сухова. Перед каждой сменой направления они приостанавливались, разом выдыхали «Ух» и продолжали движение.

Балалайка смолкла. «Новые реалисты» разомкнули круг и стали аплодировать, как артисты, вызывающие на поклоны режиссера. Вспыхнул прожектор. В его луче возникла белая женская фигура с балалайкой, обнаженная, с маленькой грудью, хрупкими плечами, с распущенными волосами цвета спелой пшеницы, с лицом холодной ослепительной красоты, соскользнула с возвышения и двинулась к центру зала, обходя невидимые препятствия. Она не шла, а будто бы плыла по воздуху без всяких усилий, подняв лицо, как слепая. Балалайка, которую она держала за гриф, мешала ей своей вещностью, грубой реальностью, ей мешала бы любая одежда, если бы она была, она могла существовать только так, как существовала, явившись из темноты: бесплотная и совершенная в каждом изгибе тела, непостижимая, как хорал, ворвавшийся в городской шум.

Снизойдя в безобразную реальность крови и уродливых голых тел, она освободилась от балалайки и поднялась на плаху – вознеслась как бы сама собой, не приложив к движению никаких усилий. Постояла с запрокинутым лицом, как слепая, потом одарила всех жгучей зеленью глаз и обозначила поклон. Гости отозвались дружными аплодисментами.

Свет погас. А когда снова зажегся, на пространстве зала никого не было, лишь белели куриные тушки, изредка содрогаясь в последних конвульсиях. Перфоманс закончился, гости потянулись в соседний зал, обмениваясь впечатлениями.

– Нет, он гений, просто гений, не спорь, – возбужденно говорила жена, хотя Панкратов и не собирался спорить. – Превратить шлюху в богиню – это надо уметь!

– Шлюху? – переспросил он.

– Блядь, если тебе так понятнее. Это Лариса Ржевская. Она переспала со всей Москвой, для нее это ничего не значит. Говорят, она фригидна, как мороженая треска. Но мужчины от нее сходят с ума. Вот странно, да? Бедный Сухов, она и его бросит. Тебе понравился перфоманс? Вижу, впечатлил. О чем ты думаешь?

– О том, куда потом денут куриц.

– Кур, – поправила она.

– Кур. Выбросят? Жалко, их там штук двадцать.

– Панкратов, ты неисправим!..

В соседнем зале он рассмотрел публику. Гостей было человек сто. Многие во фраках, женщины в вечерних платьях. Иностранцы выделялись в толпе ошарашенным видом, который произвело на них зрелище. Было много модно одетых дам бальзаковского возраста, отдаленно знакомых Панкратову, немолодых мужчин с вкрадчивыми повадками педиков. Это были завсегдатаи художественных тусовок, определяющих мнение «всей Москвы». Людмила сразу отыскала своих, они сбились в стайку, защебетали о лау-теке, нуво арте, школе Баухауз. Предоставленный самому себе Панкратов отправился бродить по залам, открывшимся для публики.

В современной живописи он не понимал ничего и давно уже оставил попытки разобраться. «Новые реалисты» показались ему чем-то сто раз виденным: то же кричащее буйство красок, изломанные фигуры людей и домов, то же подчеркнутое неумение рисовать. Художники и художницы успели смыть себя кровь и одеться, они встречали гостей каждый в своем зале и объясняли желающим особенности своего творческого метода и концепцию картин. Некоторые, к удивлению Панкратова, рисовать все же умели, он обнаружил несколько натюрмортов и пейзажей, выполненных в традиционной манере, вполне понятных.