Водный мир
Шрифт:
— Ого, сколько предположений одно другого невероятней, — Никель садится на верхнюю ступень, — "Нырнул! Утонул!". Ты из-за этого так переполошилась? Правда считаешь, что АТЛАНТ может утонуть?
— Он под водой уже минут десять! — шиплю я. Хочу пнуть его, но сдерживаюсь. Во мне просыпается раздражение — оттого, что Тимериус пропал в страшной воде, и его миротворческая способность не распространяется так далеко. Но еще больше потому, что язвительность Ника имеет под собой веские основания.
— Да хоть двадцать (1)! Определенно, ты самая несносная из всех моих учениц.
Колеблюсь, но все же сажусь рядом. Быть может, я и не хочу ничего учить или усваивать. Варисса Максимова больше не та наивная студентка, без памяти погрузившаяся в иллюзорный мир, сотканный преподавателем-чтецом. Она хочет думать своей головой, а не навязанными знаниями, жаждет сама совершать ошибки и набивать необходимые для познания мира шишки, привязываясь к людям, а потом теряя их.
— Ты знал, что он лорд?
— Он лорд только у себя на планете. Да и то уже бывший.
— А что произошло? Ты знаешь? — я подаюсь к Нику. Умом понимаю, что сплетничать в такой момент невежливо, но ничего не могу поделать со жгучим любопытством.
Тот меряет меня долгим взглядом и отодвигается.
— Вот сама и спроси у него. Он всплывет, как только наиграется.
— А Борк? — в который раз за эти дни спрашиваю я. — Когда придет Борк?
Никель хмурится, смотрит вперед и лохматит волосы рукой. Он уже несколько раз уходил от ответа. Он мог бы сделать это снова: сменить тему, виртуозно заговорить зубы, отделаться общими фразами. Но в этот раз он молчит, будто сама обстановка — не выносящий двуличности океан и бескрайнее небо располагают к честности. Он до самого края искренен в своем молчании, и я ценю это. Но сейчас эта искренность отдает беспощадностью, выдавливая слезы из моих глаз.
Становится промозгло. Порывы ветра требовательно хватают меня за волосы — еще немного, и ливанет. Я ощущаю, что нагретые за день ступени окончательно теряют тепло, забирая его у меня. Плотнее закутываюсь в куртку: холод пробирает до мозга костей, заставляя сердце болезненно сжиматься
— Не знаю, — наконец говорит он.
В этих двух коротких словах столько растерянности, что мне хочется кричать.
Мне кажется, это я во всем виновата. Если бы я ненароком не выдала срок начала экспедиции, Борку не пришлось бы прикрывать наши с Ником задницы от ловцов Центра Разума. Кажется, он сделал это не по долгу службы, а по зову сердца. Будто, даже зная его пару дней от силы, я нашла в нем настоящего друга. Возможно, я ошибаюсь. Мне свойственно разочаровываться в людях, раньше времени наделяя их качествами, которых у них нет. Я погружаюсь в них сразу и без остатка, привязываюсь, как умеют делать только безнадежные одиночки.
— Рано или поздно он объявится, — Ник дотрагивается до моего локтя, не желая прикасаться к голой коже рук. Этот жест смахивает на ободрение, но что-то подсказывает — он говорит еще и о многом другом.
Никель тоже привязался к своему молчаливому, предельно вежливому и надежному помощнику, и тоже чувствует вину за случившееся. Если бы он играл по правилам, не рисковал впустую и не тешил свое самолюбие,
Странное ощущение, будто бы я тоже научилась читать Никеля. Убедилась в наличии сентиментальных чувств у железного къерра, поняла их и с удивлением обнаружила — мы в чем-то похожи.
Потому что несмотря на шумность, болтливость и неуемную энергию, Никель тоже одиночка. Дар проникать во внутренний мир других людей проложил глубокую пропасть между ним и остальными. И даже я не смогла приблизиться к ее дну хотя бы на йоту.
Тимериус не такой. Я вспоминаю его поведение во время охоты на фиори, уверенность среди себе подобных, направленные на него взгляды местных. От него всегда идет свет, а в душе нет места пропасти. Может, поэтому я стараюсь максимально отстраниться от друга-атланта, не принимать близко к сердцу его заботу и внимание. Чтобы не провалиться еще и в него.
В черноте моря мелькает проблеск белого. Один, затем еще один, гребок левой рукой, гребок правой. Лицо, на мгновенье приподнявшееся над водой, чтобы глотнуть воздуха — это он! Сердце совершает радостный кульбит. Тимериус возвращается!
— Всплыл… — константирует Ник и замолкает, уставившись на выходящего из воды парня.
Вместе с Тимом возвращается тепло и свет. Мне кажется, или стихает ветер, замирают волны и даже фонари разгораются ярче? Окружающее претерпевает метаморфозы, словно пропущенное через радужный фильтр.
Но не все разделают мой восторг. Тепло атланта растворяется в холодном гневе, повеявшим от Ника, стоило ему как следует разглядеть своего компаньона. Он смотрит на нагого парня чуть ли не с ужасом, только сейчас осознавая масштаб катастрофы: Тимериус красив, как Аполлон: строен, высок, в меру накачан и ухожен. У него широкие плечи, идеально плоский живот, длинный ноги, также как и… И остальное все в полном порядке, в общем.
— Подбери слюни, — бросает Ник мне и, собрав в охапку одежду Тимера, кидает ее тому в грудь, — прикройся, ненормальный!
Агрессивная встреча застает юношу врасплох, он не успевает выставить руки, и майка со штанами падают к его ногам, прямиком в набежавшую волну.
— Ты обещал. Быть. Рядом с ней, — слова рождаются на свет медленно, с большими паузами, перемежающимися тяжелым дыханием. На всякий случай отодвигаюсь подальше: Ник тщетно пытается взять себя в руки, явно проигрывая схватку с собственными эмоциями. — Чем ты. Твою мать. Занимаешься?!
— Я и был. Чего взвился? — атлант поднимает одежду, с которой стекает вода.
— Нет, НЕ БЫЛ! — кричит Ник, вскакивая на ноги и пиная обувь Тимериуса, стоящую неподалеку в ожидании хозяина. — Обязанность хамелеона — обеспечивать безопасность членов команды в негостеприимном мире! Она прописана в нашем с тобой договоре! Не пропадать, по полдня обмениваясь любезностями с родичами, не купаться под луной и не болтаться в океане бесполезным куском биомассы, ожидая неизвестно чего! Это не каникулы на родине, Кальведросси!
— Благодаря мне остров движемся в направлении материка.