Внуки

Бредель Вилли

…Мой милый мушкетер, прощай,

Дай поцелую я тебя,

Маруську ты не забывай, —

Польское дитя!

Когда ж уйти я захотел,

Заплакала она навзрыд…

Рохвиц стоял у дороги, любуясь молодыми воинами. Что за парни! Какое настроение! Пусть только фюрер кинет клич, весь мир завоюют!

— Ну, как вы? Поедете с нами? — крикнул Рохвицу один

из офицеров, усаживаясь в машину.

Рохвиц живо вскочил в офицерскую машину. Автомобиль генерала уже отъехал.

IV

Грустна и ненастна в Москве эта переходная пора, когда лето уже миновало, а зима еще не наступила. Москвичи замазывают щели в оконных рамах и протапливают печи, пробуя их исправность, ибо наступают месяцы, когда тепло нужней куска хлеба.

В этом году москвичей одолевали куда более тяжкие заботы, чем обычная подготовка к зиме. Армии фашистской Германии безостановочно продвигались вперед, все ближе и ближе подходя к столице. Опустошительная война разливалась по России, как огромный лесной или степной пожар. Она прошла по Украине и Прибалтике, уничтожая и испепеляя все на своем пути, и уже приближалась к Ленинграду и Москве.

Над городом то и дело выли сирены, возвещавшие тревогу. Зенитные орудия грохотали. И под градом бомб, падающих на город, проводилась эвакуация жителей Москвы, главным образом женщин и детей.

В один из этих тревожных, насыщенных страхом сентябрьских дней Вальтер Брентен встретил на улице Горького Альфонса Шмергеля.

Они не виделись со времени своего пребывания в Крыму. На Шмергеле уже было драповое пальто и теплая шапка, из-под которой выбивались его густые волосы. Он как будто только и ждал Вальтера, чтобы излить перед ним свое раздражение и разочарование; едва пожав Вальтеру руку и поздоровавшись, он тотчас же заговорил:

— Я многого ждал, но только не этого. Тут, как тебе, вероятно, известно… И я спрашиваю тебя, разве так и должно быть?.. Конец! Конец, помяни мое слово… Бутылки с горючим против фашистских танков, ну что это, скажи на милость?.. Почему уж не дубинки?.. Пустая фраза, что правое дело обязательно победит… Что значит «обязательно»? Какая же это реальная политика, когда… Самое неправедное дело победит, если за ним стоит мощная военная техника… Где, скажи, пожалуйста, наши танки? Наши красные соколы? Наши непобедимые… Где? Где? Где?..

Вальтер всегда считал Шмергеля не только беспокойным интеллигентом, брюзгой, а и глубоким пессимистом, ипохондриком с больным желудком. Он многое прощал Шмергелю, но теперь поведение этого неврастеника показалось ему безответственным и опасным. Тем не менее он сдержался. И, как решительно ни возражал Шмергелю, все же он говорил с ним, как с больным:

— Возможно, что сегодня мы еще не обладаем более мощной техникой, чем фашисты. Но это значит, что каждому из нас и всем вместе нужно напрячь все силы, чтобы завтра обладать ею.

— Завтра! Завтра! Война идет сегодня. Должен тебе сказать, что… — Альфонс Шмергель запнулся, задумался: он, по-видимому, не только забыл, что хотел сказать, но и все последующие мысли растерял. Безнадежно махнув рукой, он сказал: — Все кончено!.. Развеялось, как сон!

— Так возьми да повесься на первом суку! — прикрикнул на него Вальтер. — Не понимаешь

разве, что ты своим пессимизмом льешь воду на фашистскую мельницу? Что ты, хочешь того или нет, сеешь панику?

Не прощаясь, Вальтер круто повернулся и пошел своей дорогой.

Альфонс Шмергель долго еще стоял, глядя вслед Вальтеру. Он чувствовал себя пристыженным, но не переубежденным. И вдруг он чуть не бегом, точно подгоняемый злыми духами, помчался в противоположную сторону.

И Айна, мужественно несшая все невзгоды и, наперекор бомбам, наперекор всем трудностям, не пропускавшая ни одного занятия в институте, порою падала духом. Стоя после первого воздушного налета на крыше гостиницы, она молча смотрела на зарево пожаров, вспыхнувших на окраинах города, и слезы градом катились из ее открытых глаз. С этой минуты все глубже вгрызался в нее страх перед бомбами, страх перед коварной смертью, которая ежеминутно могла и ее настичь, от которой никакого спасения не было тому, кто попадал в зону ее действия. Айна уже не могла дежурить на крыше вместе с бригадами противопожарной обороны. Заслышав сигналы воздушной тревоги, она вместе со всеми женщинами мчалась в бомбоубежище.

Как-то вечером она сказала:

— Говорят, нас тоже скоро эвакуируют. Куда-то на Урал. Но я не поеду.

— Если это решено, придется тебе ехать, — сказал Вальтер.

— А ты?

— Если партия пошлет меня, поеду и я.

— Ты поедешь с нами, если мы эвакуируемся, — сказала она.

— Я могу, я имею право оставить город только по решению партии.

— Без тебя я никуда не поеду, — заявила Айна.

Вальтер невольно подумал о Кат и Викторе. Они уже уехали из Москвы и поселились в маленьком городке на Каме. Виктор тоже отказывался покинуть Москву, он долго сопротивлялся, да так и не поехал бы, если бы не настояния матери, которую он не хотел огорчать.

V

Как-то среди ночи вдруг позвонил телефон.

— Что такое? — удивилась Айна. — Кто может звонить к нам в такой поздний час?

Вальтер взял трубку.

— Вальтер Карлович, это я…

Вальтер улыбнулся Айне, вопросительно смотревшей на него.

— Знаешь, кто внизу, в вестибюле? Наша хорошая знакомая по крымскому раю… Наташа!

— Наташа? — вскрикнула Айна. — Дай сюда! Я хочу говорить с ней… Наташа! Наташенька!.. Да, сейчас спущусь! Сейчас же!

В высоких сапогах, в толстом ватнике, с разрумяненным от холода лицом, в комнату вбежала Наташа. Айна растирала ее застывшие пальцы. Вальтер тем временем ставил чайник на электрическую плитку, чтобы приготовить крепкий живительный чай. А Наташа наперекор всему была в отличном настроении, бодра и энергична и с удовольствием принимала заботу друзей.

Естественно, ей хотелось немедленно все рассказать. Айна сидела против нее, время от времени кивала и делала вид, что решительно все понимает, хотя из Наташиных уст слова вылетали со скоростью пулеметной очереди. Вальтер улавливал лишь ничтожную часть из того, что она говорила. Но Наташа так выразительно жестикулировала и так необычайно драматически все изображала, что Вальтер понял: она пересекла почти всю европейскую часть Советского Союза, где по железной дороге, где на грузовиках, где на телегах, мытарилась отчаянно и растеряла все свои пожитки.