Внуки

Бредель Вилли

Поезд несся вперед. Гудки не прекращались. В проходах и купе, тесно сгрудившись, стояли пассажиры. Малыши испуганными глазами, раскрыв от страха рты, смотрели на взрослых. Женщины, напряженно вслушиваясь, прижимали к себе детей.

Но вот разрывы снарядов прекратились, умолкла не то пушечная, не то пулеметная стрельба. Но паровозные гудки по-прежнему надсадно ревели.

Айна прижалась к Вальтеру. Никогда не видел он такого страха в ее глазах, вообще в глазах человека.

Неожиданно оборвались гудки. Стало очень тихо. По вагону прошел вздох облегчения. Показались фабричные

здания и жилые дома. Это была какая-то городская окраина. Поезд замедлил ход.

— Киев! — крикнул в коридоре мужской голос.

— Теперь уж бояться нечего, — сказал Вальтер. — Опасность миновала.

— Тише, — шепотом сказала Айна. — Нам лучше не разговаривать по-немецки.

Медленно, пыхтя, точно обессиленный, подошел поезд к перрону вокзала. Подъехали две санитарные машины. Вальтер и Айна видели, как из первого за паровозом вагона выносили на носилках раненых или убитых.

— Вот так, оказывается, ведут свои войны фашисты.

— Да молчи же! — Айна чуть не плакала.

Часть вторая

ПОБЕДА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

I

Как только форсировали пограничную реку, обер-лейтенант Франц Тенне, во главе своего ударного отряда, свернул с широкой магистрали, по которой двигались войска, на проселок. Маршрут и задача были обер-лейтенанту известны. Необходимо не только подавлять всякое сопротивление врага, но и крутыми мерами предупреждать любое нападение там, где есть основания опасаться.

С небольшой возвышенности обер-лейтенант оглянулся на оставшееся позади шоссе, где непрерывной чередой двигались соединения самых различных родов войск, вторгшихся в Россию. Танковые колонны обгоняли пехоту, окутывая ее густыми тучами пыли, — вот уже больше месяца здесь стояла нестерпимая жара. Отряды мотоциклистов с грохотом катились по зеленым полям в поисках рассеявшегося врага. Над широкой равниной, до самого горизонта, поднимались столбы дыма; повсюду в городах и селах шли бои, застигнутая врасплох страна была зажата в тиски.

Все враги фюрера и его рейха — в Норвегии и в Африке, в Дюнкерке и на острове Крит, — думал обер-лейтенант, тоже повержены в прах; Европа стала германской частью света… Теперь очередь за Россией, а значит, и Азией… Но чтобы одолеть внешнего врага, надо было сперва расправиться с внутренним, и кто не желал капитулировать, того убирали с дороги… Францу Тенне вспомнился отец, жестянщик Альфонс Тенне, социалист. Упрям он был,

несговорчив, за что и поплатился. Рейх Адольфа Гитлера перешагнул через него…

В тот самый день, когда заключенный Альфонс Тенне повесился в своей камере, сын его, труппфюрер Франц Тенне, был произведен в штурмфюреры.

«Кто хочет добиться многого, тот должен быть тверд! Мягкотелость — сестра слабости!» — сообщая ему приказ о производстве, сказал штандартенфюрер. Быть твердым!..

Обер-лейтенант Франц Тенне объяснил своим солдатам, какой следует держаться тактики.

— Надо сеять ужас среди населения, держать его в страхе — это самое главное. Лучше убить сто невинных, чем оставить в живых одного виновного. Тем самым мы не только собственную жизнь сохраним, но и скорее окончим войну.

— По сути дела, стало быть, каждый собственную шкуру защищает, — сказал кто-то из солдат.

— Правильно, — подтвердил Тенне. — В этом походе против большевиков еще больше, чем в прежних войнах, оправдываются слова: если хочешь жить, убивай!

— Верно! И еще так говорят: самая жестокая война — самая человечная, ибо она сокращает сроки войны.

Недалеко от Бреста, на подступах к которому шли сражения, Тенне со своим ударным отрядом вошел в деревню, расположенную у широкого шоссе. Очевидно, недавно тут прошли танковые части: дорога была разворочена гусеничными лентами. Крестьянские дома по левую и правую сторону длинной деревенской улицы казались вымершими. Нигде ни души, только стайки гусей и уток вперевалку шли к маленькому прудику.

— Захватим парочку, а? — крикнул кто-то из солдат.

— А ты понесешь их? — спросил другой.

— Не-ет, вот поесть — поем!

— Господин обер-лейтенант, есть у нас время общипать несколько штук?

— Думаю, нет. Впрочем, этого никогда нельзя знать.

— Тогда давай! Так и быть, одного гусака я понесу.

Короткая очередь. Вспугнутые птицы, громко гогоча и неистово хлопая крыльями, разбежались в разные стороны. Четыре гуся лежали убитые, пятый, корчась, бил крыльями об землю.

В это мгновенье из белой мазанки вышел старик. Не говоря ни слова, не выдав своих чувств ни единым движением, он посмотрел на солдат и, когда те направились к нему, тотчас же скрылся в доме.

— Берегись! — крикнул Тенне. — Этот тип вполне может открыть стрельбу.

— Он-то уж стрелять не будет, — сказал верзила Алоис Вейндль и выстрелил из ракетного пистолета в соломенную крышу. Дым и огонь поднялись над соломой. Высоко взметнулись языки пламени, и через несколько минут вся крыша горела, как свеча.

Тем временем несколько солдат навесили гусей на поясные ремни. Отряд двинулся дальше по деревенской улице.

— Этого мы проучили, — сказал Тенне. — Поглядим, как он один справится с пожаром.

— Господин обер-лейтенант, надо бы, по-моему, посмотреть, что там делается в домах, — предложил Алоис Вейндль. — Хозяева, верно, побоялись выйти.

— Вечером мы должны присоединиться к нашей роте. Для карательных экспедиций у нас нет времени, — ответил Тенне.

Внезапно за спинами их раздались выстрелы; стреляли, казалось, из нескольких пулеметов сразу.