Вне морали
Шрифт:
– В метель время для меня будто останавливается, – объяснил он. – Меня словно затягивает внутрь вихря, и я начинаю видеть и слышать в нем прошлое. Честное слово. Клянусь. Я несколько раз слышал голос отца, а однажды даже видел его.
– Отца?
– Да. Он работал на сухогрузе. Его смыло волной во время шторма. Мне тогда было четырнадцать.
– Сочувствую. – Андреа опустила голову.
– Ты совсем закоченела.
– Глупо я вырядилась? – усмехнулась она.
– Нет. Ты одета прекрасно. Мне очень нравится. – Страйд едва удержался, чтобы не обхватить и не расцеловать ее – таким острым вдруг сделалось возникшее
– Приятно слышать. Но замерзла я действительно сильно.
– Хочешь переодеться в свитер и джинсы?
– Нет, спасибо. Здесь тепло, я быстро отогреюсь.
– А как же ты будешь сидеть на крыльце? – тихо рассмеялся Страйд.
– На крыльце?
– Не волнуйся, оно застеклено, и там стоят два электрокамина.
– А я себе там попку не отморожу, случайно?
– Ни в коем случае. Такую попку морозить никак нельзя.
Он не видел лица Андреа, но почувствовал, как она вспыхнула.
Они прошли в кухню. Страйд включил свет, и они сразу заморгали. К своему стыду, он обнаружил, что последние три недели расследования отразились на состоянии его дома самым печальным образом. В кухне он не убирал и даже не подметал пол. В раковине стояла гора немытой посуды с остатками пиццы, соуса и спагетти, по плите разбегались пятна разных цветов и размеров. На закапанном столе валялись отчеты и протоколы допросов.
– Неплохо устроился. С комфортом, – заметила Андреа.
– Извини, совсем забыл. Иначе никогда бы тебя сюда не пригласил. Знаешь, ко мне, кроме Мэгги, никто не заходит, а она к такому давно привыкла. Пытается меня воспитывать, но, как видишь, ей это не особо удается. Подожди, я сейчас хоть немного тут приберу.
– Не переживай, все нормально.
– Но на крыльце – чистота полная, гарантирую. Давай я возьму тебе одеяло, под ним ты быстрее согреешься. К ногам поставим электрокамин. Коктейли я сготовлю в момент, двойной крепости.
– Договорились, – кивнула Андреа.
Когда кувшин с коктейлем уменьшился наполовину, они уже совсем не ощущали холода. Андреа полулежала, откинувшись на спинку шезлонга, сплетенного из ивовых прутьев. Она освоилась, вытянув из-под цветастого испанского одеяла ноги в черных чулках, грела их. Рядом стоял, поблескивая отражателем, электрокамин. Первый час Андреа лежала, плотно укутавшись в одеяло, потом стянула его с себя. Мурашки исчезли, шея, грудь и руки начали краснеть.
В руке она держала большой бокал с коктейлем, проводила языком по краю бокала, слизывала остатки соли, после чего делала глоток зеленоватого напитка. В темноте Страйд вглядывался в нее, плавное движение языка по бокалу возбуждало его. Он сидел в соседнем шезлонге, в нескольких сантиметрах от Андреа.
Было совсем темно. Слабый свет от настольной лампы в кухне отбрасывал длинные тени. Лед на окнах местами подтаял, сквозь тонкие прозрачные полоски они вглядывались в чернильную темноту озера, освещенного пригоршней звезд и неполной бледной луной. Несмотря на поздний час, им совершенно не хотелось спать. Они лежали рядом, внимательно прислушиваясь к шороху прибрежных волн, тихому жужжанию электрокаминов, дыханию друг друга. Долгие минуты молчания они изредка нарушали короткими фразами:
– Ты спокойно переносишь развод, – проговорил Страйд. – Или это лишь поза?
– Да.
На стекле появились две новые светлые полоски. Страйд увидел сквозь
Андреа повертела бокалом, поигрывая кубиком льда в нем. На ее губах появилась печальная усмешка.
– Я ездила к сестре Дениз в Майами. Она только-только родила. А когда вернулась, нашла на столе записку. Он сообщал, что ему нужно некоторое время побыть одному. Засесть наконец-то за книгу. Опять почувствовать творческий порыв. За все время, пока он там подпитывался творчеством, он ни разу не написал мне. Отделывался почтовыми открытками. Провались они пропадом. Из них я узнавала, что он сначала осел в Йеллоустоуне. Оттуда переехал в Сиэтл. Так до сих пор и сочиняет свою великую книгу. Где-то в середине пути он осознал, что не может вернуться ко мне. Я, видите ли, душу его гениальность. Можно сказать, что мы в расчете.
– По-свински получилось, – пробормотал Страйд.
– Короче, ему понадобилось пять недель и десять открыток, чтобы официально расторгнуть наш брак и объявить мне, что он встретил свой идеал. Девку какую-то из Сан-Франциско. Он даже прислал мне фотографию моста «Золотые Ворота». Нужны мне его ворота!
– Сочувствую, – прошептал Страйд.
– Да мне его не жаль. Пусть берет кто хочет. Мне одиночество опостылело.
– Мне тоже, – отозвался Страйд. – Замерзаю ночами. Иногда просыпаюсь ночью, поворачиваюсь, ожидая тепла, а его нет. Синди часто жаловалась, что я ее бужу по утрам, дотрагиваясь холодными руками. Она всегда была такая горячая. Согревала меня. Но Синди больше нет, и приходится мне спать в ледяной постели.
Опять потекли минуты тишины. Страйд чувствовал, что молчание затянулось. Андреа не произносила ни слова, но он чувствовал, что она ждет продолжения его рассказа. Чуть раньше он говорил, что Синди умерла, но вскользь, не вдаваясь в детали, чтобы не омрачать вечер. В глазах Андреа он видел страх и горе. Она, как, впрочем, и многие другие, жалела его, но не знала, как утешить.
Одна только деталь, память о том, как она согревала его, заставила Страйда вспомнить его жизнь с Синди. Он мог бы о многом поведать Андреа, но продолжал упорно молчать.
За окном проливной дождь сменился густым снегопадом. Стекло опять начало затягиваться ледяной коркой, озеро превратилось в черное пятно. Страйд покосился на кувшин с коктейлем: он был пуст. Он поднял руку, стараясь рассмотреть, который сейчас час, но в кромешной темноте не разглядел ни стрелок, ни циферблата.
– Ну что ж, ты своего добился, – неожиданно твердым тоном заявила Андреа.
– Ты о чем? – удивился Страйд.
– Напоил меня. Спасибо тебе большое.
Страйд усмехнулся:
– Не за что.
Андреа внимательно посмотрела на него. Или ему показалось? Мрак скрывал даже белизну ее лица.
– А теперь давай скажи, хочешь меня трахнуть?
Прямой и недвусмысленный вопрос требовал немедленного ответа, но Страйд молчал. Впервые после смерти Синди он сталкивался с необходимостью обдумывать подобное. Правда, его упругое естество давало понять, что после полкувшина крепкого коктейля оставаться безучастным к присутствию зовущей женщины невозможно. Но не будет ли его согласие проявлением неверности по отношению к Синди?