Вместе
Шрифт:
— Мам? — Амайя обернулась ко мне, заметив, что я застыла как вкопанная.
— Я сейчас подойду, — тихонько шепнула я. — Иди пока, любовь моя.
Она направилась к бесконечно длинному столу, за которым стояло куда больше стульев, чем он вообще мог в себя вместить, а я взяла себе пару минут, чтобы просто понаблюдать за ними. За каждым из них.
Рутенис оставался всё тем же законченным гондоном, что и всегда: жрал за троих, абсолютно забив на то, что не различает вкусов; воровал поцелуи у своей Химены, пока никто не видит, заставляя её каждый раз густо краснеть, и перманентно докапывался ко
Диомед по-прежнему оставался самым добрым парнем в нашей банде. Это он помог мне сварганить львиную долю блюд, что стояли на столах, но в то же время он оставался тем самым малым, чьё сердце намертво прикипело к сердцу моего брата — это было видно каждый раз, когда он смотрел на него или как бы случайно касался его руки. Впрочем, возможно, ни разу это не было случайностью.
Эразм, со своей стороны, тоже ни капли не изменился: всё тот же самоотверженный волк, на которого мы могли железно положиться даже глухой ночью, даже если бы он находился на другом конце земного шара. Он оставался моим братом в каждую секунду, когда приезжал к нам в гости, неизменно заваливая моих детей горами подарков, хоть те уже давно выросли и стали самостоятельными; и оставался моим защитником в каждый миг, когда наши взгляды пересекались, и он собственнически притягивал меня к себе, едва улавливал, что со мной что-то не так. И было невероятно красиво наблюдать, как точно так же он вёл себя и с моим мужем.
Химена оставалась всё той же чуткой, ранимой девчонкой, которую мы встретили много веков назад, — разве что сейчас она стала ещё более эмоциональной. Той самой, которой хватило духу перевернуть всю свою жизнь ради спасения чужой души; той, что научилась в упор не замечать летевшее в её адрес дерьмо, и теперь приобрела такую сногсшибательную уверенность в себе, которая сидела на ней как влитая. Но в то же время она оставалась той, кто до безумия сопереживал и лил слёзы над жуткими историями подростков и детей, которых привозили в их приют.
Мелвилл оставался всё таким же ворчливым и невыносимым, разве что обзавёлся парой новых морщин вокруг глаз да выводком детей, унаследовавших все его худшие черты характера. К счастью, безграничная нежность Хани идеально уравновешивала это ублюдство.
Джессамин выглядела счастливой, пусть глухая боль от потери и не отпускала её ни на миг. А её сын рос настолько точной копией своего отца, что смотреть на него сейчас, когда пацан только-только вступил в подростковый возраст, было физически больно. Но в то же время это приносило колоссальное утешение. Словно Нивек до сих пор оставался с нами.
А Данталиан… Данталиан умудрялся быть прежним и абсолютно другим одновременно. Он всё ещё оставался тем самым невыносимым демонюкой, который приносил мне завтрак в постель, клятвенно заверяя, что ни разу не подсыпал в кофе яд, и тем единственным, кто умел за секунду вытащить меня из любой эмоциональной ямы. Но самые крутые метаморфозы произошли в его отношениях с окружающими. Он стал потрясающим, безупречным отцом, братом, который всегда рядом, и другом, готовым сорваться в любую точку мира по первому твоему зову. Он наглухо завязал со своей прежней «карьерой» безжалостного палача-демона и сделал выбор в пользу безопасной, мирной жизни, где мог каждую секунду
Впрочем, амплуа писателя шло ему как родное: он всегда виртуозно умел жонглировать словами. Я не могла представить для него более идеального занятия — ремесла, в котором он, сам того не подозревая, регулярно спасал человеческие души, вместо того чтобы ломать их через колено.
Его дебютный роман под названием «Фатум» мгновенно заполонил полки сотен книжных магазинов по всему миру, включая международные бестселлеры, а читатели буквально втрескались по уши в нашу историю. Вот только раскрывать свою истинную личность Дан наотрез отказался, поэтому выбрал себе женский псевдоним.
Читатели писали ему письма и присылали подарки через издательство, а сам он поддерживал с ними связь через рабочий аккаунт в соцсетях. Та связь, которую они выстроили, трогала до глубины души.
Я безумно гордилась им и повторяла это каждый божий день. Потому что вывернуть наизнанку собственную боль и превратить её в то, что способно исцелять других, — это чертовски нелегко.
Обо мне говорить было особо нечего, я предпочитала, чтобы за меня это делали другие. Но и я сама мало чем изменилась со времён той Арьи, которая много лет назад просто хотела мирно съесть свой салат, а вместо этого оказалась катапультирована в водоворот, перевернувший её жизнь кверху дном.
Но я бы никогда и ничего не изменила в том, что произошло.
Я подошла к краю террасы, уставившись на крышесносный вид заходящего солнца, которое, казалось, медленно тонуло в море.
Внезапно знакомые мускулистые руки обвили мою талию и собственнически притянули назад, прижимая к каменной груди. На моих губах сама собой расплылась улыбка.
Данталиан уткнулся подбородком мне в плечо и издал счастливый, глубокий вздох.
Всем тем, кем я являлась сегодня, я была обязана не ему, точно так же, как и он не был обязан мне. Мы были обязаны той неразрывной любви, что связала нас и показала, как легко становиться лучшей версией себя, когда любишь кого-то намертво, до последнего вздоха.
Прохладный ветер растрепал мои волосы. На душе воцарился абсолютный покой, потому что прямо сейчас нас окружало всё, о чём мы когда-либо мечтали.
Ухоженный цветущий сад, весело играющие дети и счастливый смех людей, которых мы любили больше жизни. На столах красовались морковный и апельсиновый пироги, сицилийские деликатесы, играла отличная музыка, лилось вино, шумел море, и мягко мерцали рождественские огни.
Здесь было абсолютно всё. Ну, или почти всё, как я вовремя спохватилась.
— Сегодня его не хватает сильнее, чем в другие дни, — негромко прошептал Дан, считывая мои мысли. Он знал. Он всегда всё знал.
Я с грустью кивнула: — Потому что пустой стул на Рождество, когда вся семья в сборе, всегда сильнее бросается в глаза.
Тот день давался тяжело каждому из нас, не только нам двоим. Но, по правде говоря, так было каждый божий день с тех пор, как Нивек погиб — менялась лишь интенсивность этой глухой боли. В любом случае его отсутствие резало по живому, и в некоторые дни заставляло рыдать куда сильнее, чем в другие.