Вместе
Шрифт:
— А разве что-то действительно изменилось бы, узнай ты всё раньше, Эразм? — Я наклонила голову, изучая его лицо. — Всё правда сложилось бы иначе, расскажи он тебе сразу, кто он такой и на кого работает?
— Да! Точно так же, как всё сложилось бы иначе, если бы Данталиан сразу рассказал всё тебе!
Я проигнорировала укол в сердце. — Верно, всё было бы по-другому. Но тогда и этого момента — того, что мы проживаем прямо сейчас, — тоже бы не существовало. И нашего воссоединения. Возможно, его бы вообще никогда не случилось, а может, мы бы никогда и не теряли друг друга. Но голая и жестокая правда в том, что вариантов развития событий бесконечно много, и ни один
— А если будущее, которое меня ждёт, окажется уродливым?
— А если, наоборот, оно будет прекрасным? — Я вскинула бровь. — Каждый из нас рождается со своим уникальным размахом крыльев, но далеко не все учатся летать. Ты либо делаешь шаг в пустоту и пробуешь, либо всю жизнь тухнешь на ветке дерева, плоды которого рано или поздно сгниют.
Он отвернулся, задетый за живое, но я успела заметить, как в его голубых глазах снова заблестели слёзы. И я продолжила давить.
— Так или иначе, Эразм, каждому из нас суждено умереть. Физически или ментально — какая-то часть нас обречена уйти в один прекрасный день, хотя бы потому, что мы вынуждены смотреть, как умирают те, кого мы любим. И если финал у всех один, я предпочитаю попытаться взлететь, чем сидеть и покорно ждать конца из-за страха прыгнуть в неизвестность.
— Ты права, — прошептал он, снова поворачиваясь ко мне. — Но прямо сейчас то, что я чувствую, то, что подрезает мне крылья — это то же самое чувство, которое когда-то показало мне, как прекрасно летать. Каждый раз, когда я смотрю на Диомеда, я вижу то, что он у меня отнял, а не то, что дал. Вижу боль, которую он мне причинил, а не ту радость, что я испытывал в те первые месяцы в Сицилии, когда медленно и безвозвратно в него влюблялся.
Я глубоко вздохнула, прежде чем ответить: — Я прошла через то же самое с Данталианом. Он сам признался, что лгал и скрывал правду из страха перед моей реакцией — просто потому, что не хотел меня терять. Я уверена, у Диомеда были те же мотивы.
— Я не сомневаюсь в его намерениях, Арья. — Он стиснул челюсти. — Но мотив, стоящий за его поступками, не отменяет того, как сильно они меня ранили.
— Я понимаю… — попыталась вставить я, но он меня перебил.
— Да ничего ты не понимаешь! — Его голос перекрыл мой. — У тебя была жизнь, полная любви: отец тебя обожает, мать любила, пока могла. У тебя всегда было много друзей и людей, которым ты дорога. Когда Данталиан предал твоё доверие, ты впервые оказалась брошенной и раненой. А меня бросают и ранят всю мою грёбаную жизнь. Даже ты меня бросила.
Теперь пришла моя очередь отвести взгляд — слова испарились.
— Ты смогла простить его, потому что то, что он тебе дал, перевесило всё то, что он у тебя отнял. А я чувствую, что Диомеду просто нечего предложить мне взамен той боли, которую я испытал, узнав, что любил человека, скрывавшего от меня своё прошлое.
— А если бы он рассказал тебе всё раньше, ты бы простил его, Эразм? — Я посмотрела на него. — Я ведь тоже много раз задавала себе этот вопрос и лишь недавно нашла в себе смелость признать, что Дан был прав: я бы всё равно его оттолкнула. Данталиан, пусть и совершив ошибку, подарил нам дополнительное время, в котором я бы отказала нам обоим, узнай я всю правду сразу.
— Сначала я бы разозлился, но потом всё равно бы простил. Потому что я — не ты, Арья, и не он, и вообще никто другой. Я — это я. У меня свой характер, свои границы и свои убеждения. Я не держу
Я вздохнула, понимая, что переубедить его не удастся. Значит, мне оставалось только одно — поддержать его выбор. — Я понимаю, Эразм. Ты не делаешь ничего плохого: прощение — это выбор, а не обязанность.
— Если бы не Данталиан, я бы никогда не пришёл в себя. Я в такой ярости на Диомеда за то, что он сделал, но ещё больше — за то, что именно он должен был меня спасти. — Ярость в его глазах смешалась с глухой тоской. — Это должен был быть он.
— Расскажешь, как именно Данталиан тебе помог? — предложила я, стараясь говорить как можно мягче.
— Когда ты умерла… — Он запнулся, шумно выдохнул и с сожалением посмотрел на меня, прежде чем исправиться. — Когда ты ушла, я остался совсем один. Без тебя и без Диомеда я чувствовал себя полностью потерянным. Секунду назад у меня было всё, а в следующее мгновение — ничего, словно моя жизнь оборвалась в один миг. Боль была такой невыносимой, что я не мог найти ни минуты в сутках, когда бы сердце не выло, а мозг не устраивал мне пытки. И тогда я начал забивать своё время, соглашаясь на любые контракты.
— О нет, Эразм. Только не это… — прошептала я с горечью. Я уже понимала, к чему он клонит.
— Самые жестокие задания приносили мне больше всего кайфа: причинять другим ту же муку, что испытывал сам, вырывать из их жизней тех, кого они любили… так я чувствовал себя менее одиноким. Я знал, что это тварьское дело, но не хотел останавливаться. К тому моменту я превратился в безжалостного убийцу.
Я накрыла его ладонь своей. — Мне так жаль. — Голос задрожал.
— Когда Данталиан начал понимать, что я увязаю в этом дерьме, катясь по токсичной спирали, он отреагировал мгновенно. Пригласил меня к себе домой, а когда я заявился — просто приковал меня цепями к стулу. Я смотрел, как он меряет шагами гостиную и орёт на меня, вбивая в голову жестокие, но правдивые вещи. Например, то, что ты никогда бы мной не гордилась, узнай ты об этом. Он напомнил мне, что ты пожертвовала собой не ради того, чтобы я сдался боли, а чтобы подарить нам новую жизнь. Не буду врать, когда он меня освободил, мы знатно отпиздили друг друга. — У него вырвался горький смешок. — Но в какой-то момент мы остановились, просто стояли и смотрели друг на друга, и до меня дошло, что ты снова оказалась права. В этом мире не было никого, кто мог бы понять меня лучше, чем он.
— И тогда он рассказал тебе о своём прошлом, верно? Вот почему ты всегда был единственным, кто оставался к нему ближе всех.
Он кивнул: — Он рассказал мне всё. Даже тот план, который подготовил, но так и не смог завершить. И я понял, что иногда вещи совсем не такие, какими кажутся со стороны.
Я уставилась на небо, которое в тот день было непривычно чистым и ясным. — Что ты собираешься делать с Диомедом? — спросила я.
— То же, что делают с вещами, которые продолжают причинять боль, — ответил он. — Я должен его отпустить.
Я кивнула, глядя на него с сочувствием: — Думаешь, ты готов?
Он горько усмехнулся, его светлые глаза покраснели от слёз. — Разве можно когда-то быть готовым отпустить того, кого любил?
— Нет. Это было бы против человеческой природы.
— Надеюсь, со временем станет легче, — пробормотал он.
— Станет. — Я положила руку ему на колено, слегка сжав. — И однажды ты поймёшь, что вся эта дикая боль, через которую ты прошёл, отпуская его, имела смысл. Потому что она привела тебя к покою. Война приносит лишь страдания и разруху.