Влюблён до смерти
Шрифт:
Я спрятала лицо в ладонях и тихо застонала.
Теперь мне придётся остаток жизни провести в своей комнате, потому что после такого позора на люди я не выйду.
И тут я вспомнила, с чего всё началось.
С косы. С неожиданной встречи в хранилище.
Первый шок сменился страхом, а тот в свою очередь — облегчением: в смерти медсестры я была не виновата. Мысль заставила плечи обмякнуть, а ноги — подкоситься. Но эйфория длилась миг. Я осознала весь ужас ситуации, в которой оказалась.
Молох — опасный мерзавец, готовый на любую подлость,
Но нет, не это, вовсе не это заставило меня сорваться и побежать к Россу разорять его запасы “успокоительного”. А маленькая коробка с золотистой лентой наискосок, ожидавшая меня на кровати. Под крышкой на синей бархатке лежали пять стальных шариков, скреплённых в бусы красным шнурком. Нашлась и записка.
«Сегодня в девять в моей квартире», — знакомый по документам почерк.
Мерзавец хотел, чтобы я отправилась на свидание с отвратительной игрушкой внутри. Возбуждала его своим видом и этой мыслью. Передумал насчёт экскурсии по Верхнему миру, решив вернуться к старой схеме?
Так или иначе, на встречу я не пошла.
И теперь с дрожью думала о последствиях.
— Я вынужден вас наказать, — раздалось от двери, и я вздрогнула. От неожиданности, от явной угрозы в голосе, от того, что любые звуки били по ушам.
На пороге стоял Молох. Глаза горели злостью, руки были скрещены на груди.
«Я пропустила свидание, и теперь он в ярости».
Меня парализовало от ужаса.
— Дисциплина — вам известно значение этого слова? — ноздри его раздувались. — Отвечайте.
Во рту пересохло.
— Я… простите.
«Он опасен. У него связи и власть. И он сживёт меня со свету, если я вздумаю сопротивляться».
— Я хочу, чтобы вы осознали всю тяжесть своего проступка.
«Никто меня не защитит. Танатос будет только рад от меня избавиться. Что бы я ни говорила, мне не поверят, как не поверили Россу. А если заколдованная коса — дело рук Танатоса, а не Молоха, всё ещё хуже. Все против меня. Все!»
— Вы понимаете, за что я собираюсь вас наказать?
В висках пульсировало. Я сгорбилась на кровати и чуть заметно кивнула.
«За то, что я посмела ослушаться. За что же ещё? Испортила ему вечер. Предвкушал, наверное, как будет развлекаться со мной».
Меня передёрнуло.
Молох поджал губы.
— Вы можете обещать, что такого не повторится?
— Да. Обещаю.
— Будете вести себя соответствующим образом? Так, как от вас ожидают?
— Да.
— И начните прямо сейчас.
Я вскинула голову и тяжело сглотнула.
«Прямо сейчас? Он хочет, чтобы я?..»
Взгляд упал на коробку с лентой: та лежала на прикроватной тумбе, закрытая. Молох скрестил руки на груди, властный и строгий. Ждал. Я должна была использовать эту мерзость… при нём? На его глазах? Поднять крышку, достать шарики на верёвке, развести ноги и… А он будет смотреть?
Горло сдавило спазмом.
Усилием воли я заставила себя подняться с постели. Взяла коробку и, открыв, протянула Молоху.
— Вставьте в меня это сами.
Я низко склонила голову и не видела выражение его лица, но услышала короткий судорожный вдох.
— Это не спасёт вас от наказания, — его голос стал глухим, хриплым.
— Знаю.
«Из этой ловушки нет выхода».
Глава 22
Молох тяжело вздохнул.
Эстер бродила по Крепости, пьяная и невменяемая, и на его, Молоха, беду столкнулась на лестнице с главой Совета. Танатос был впечатлён: за энное количество лет никому не приходило в голову повышать голос на влиятельнейшего жнеца Верхнего мира. Эстер не только орала во всю силу лёгких, но и не стеснялась в выражениях. Кульминация наступила, когда она замолчала и Танатосу пришлось спешно вспоминать очищающие заклинания. Неудивительно, что он впал в бешенство.
Молох сердился, но к его гневу примешивалась маленькая толика злорадства: так желтоглазому интригану и надо.
Зависимость Эстер от абсента беспокоила. Ситуацию следовало взять под личный контроль. Танатос прав: теперь и впредь Эстер — его ответственность, вина за ошибки подчинённой лежит на руководителе. Тем более их отношения вышли за рамки служебных — о своей женщине мужчина обязан заботиться.
Свою любовницу Молох нашёл, спящей в тесном закутке под лестницей. Покачав головой, закинул драгоценную ношу на плечо и понёс в сторону жилого крыла длинным, зато безлюдным путём.
«Ты моё наказание», — думал он всю дорогу.
Раздевать бесчувственную женщину Молох посчитал недопустимым, поэтому сгрузил Эстер на кровать и снял с неё лодочки. К утру надо было придумать, как раз и навсегда отвадить любимую от бутылки. Задушевные разговоры бесполезны — он уже понял. Настало время вернуть маску строгого начальника, как бы ни претила эта роль в отношении с близкими.
Молох снял пиджак, ослабил галстук и расстегнул две верхние пуговицы рубашки. Рядом с Эстер, в её спальне, хотелось избавиться от привычной брони — желание, возникшее впервые в его бытность богом смерти. Наклонившись, Молох осторожно погладил спящую по щеке. И скрылся в ванной комнате — освежиться после тяжёлого дня. А вернувшись, обнаружил, что его пиджак используют вместо подушки.
Эстер выглядела раскаявшейся, когда её отчитывали, не возражала против наказания и обещала исправиться, а потом протянула Молоху какую-то коробку — и воздух в лёгких закончился.
Это… это… Бездна проклятая!
Слова перестали складываться в предложения. Да и связными мыслями он похвастаться больше не мог.
Чёрт.
Она хочет… Хочет, чтобы он…
Смерть и косы!
Молох представил, как снимает с бархатной подушечки бусы из стальных шариков, как те нагреваются в его пальцах, как Эстер принимает их, тяжёлые и гладкие, один за другим.