Властелин Окси-мира

Бахтамов Рафаил

Размахивая шляпой, на меня налетает гражданин в очках. Пальто расстёгнуто, галстук съехал набок.

– Осторожнее! – предупреждаю я.

Он смотрит на меня безумным взглядом, и вдруг лицо его искажает дикая радость.

– А-а, попался! – ревёт он. – Вот ты где! Я тебя ещё раньше заметил. Когда все хлопали…

Сумасшедший. В руках у меня баллон, и хлопать я могу разве что им. В глубине души я полагаю, что это было бы совсем не вредно. Говорят, есть даже такой способ лечения. Прежде чем нас обоих отправят

в больницу, этот псих, надо думать, придёт в себя…

– Прихвостень Спартака! – вопит человек.

Всё ясно. У него бред величия. Воображает, что он Цицерон или Марк Красс – римский полководец, который разбил Спартака.

– Подождите, гражданин! – слышу я угрожающий голос Смолина.

Человек яростно оборачивается. И сразу сникает – Смолин в морской форме, а моряков в Ленинграде уважают.

– Быстро в сторону, – командует Смолин. – Кончился матч «Спартак» – «Зенит». «Зенит» проиграл, ясно? Вы за кого болеете?

– За «Спартак», – окончательно растерявшись, отвечаю я.

– Я тоже. Но тс-с… Иначе нас разорвут на части.

– Не нас одних, – мрачно острю я.

Только через два часа, взмокшие и усталые, мы добираемся до гостиницы.

«До отхода поезда Ленинград – Москва пять минут», – объявляет диктор. Мы сидим в купе втроём и втайне надеемся, что четвёртое место останется свободным. Разумеется, сразу же появляется пассажир. Ко всему, женщина. И с ребёнком – девочкой лет шести.

Очень милая девочка – такая живая, любознательная. Она сейчас же замечает баллоны с перекисью. Начинаются вопросы.

– А что это?

Говорю первое, что приходит в голову:

– Варенье.

– А варенье такое не бывает.

– Бывает. Вроде сиропа.

– Ой! Я очень люблю сироп.

Пауза. Вмешивается мать:

– Видишь, банки закрыты. А дядя занят, он читает газету.

– Я сама открою! Мама, я правда умею открывать банки?

– Действительно, она умеет, – с гордостью говорит мама.

Гена и Смолин, успевшие сбежать на вторую полку, благодушно кивают.

– Какой самостоятельный ребёнок! – театральным шёпотом сообщает Смолин.

– Володя обожает детей, – подхватывает Гена.

Я молчу – холодный и строгий, как египетская пирамида.

К счастью, уже поздно, девочку укладывают спать. Я тоже ложусь и ворочаюсь до утра. Всё время чудятся горящие любопытством глаза девочки. «Действительно, она умеет… Умеет, умеет…» – выстукивает поезд.

В Москве выяснилось, что Смолин задержится. Ждать его мы не можем. Идём на вокзал. С билетами плохо, в купированных вагонах мест нет.

– Ничего, попросим Смолина, – бодро говорит Гена.

Я не возражаю, но по дороге, словно бы невзначай, сворачиваю к агентству Аэрофлота. Здесь билетов сколько угодно, хоть на завтра.

– Не сходи с ума! – шипит Гена. – Ты знаешь, как она перенесёт полет?

«Она» – это, конечно, перекись.

– И

ты не знаешь, – парирую я.

– Зато я знаю другое. Взгляни!

На стене плакат: «Провоз взрывчатых и легковоспламеняющихся веществ категорически запрещён!»

– Хорошо, – говорю я. – Только учти. Если в купе будет хоть один ребёнок, на верхнюю полку лезу я. Это справедливо?

– Справедливо, – неохотно соглашается Гена. – Хотя от Ленинграда до Москвы одна ночь, а до Баку…

– Трое суток. Но что я могу сделать? Не возражаю, договорись с министром, чтобы поезд шёл скорее.

– Ладно, бери на самолёт.

Не знаю, какое наказание мне полагается за провоз самолётом «взрывчатых и легковоспламеняющихся». Наверное, солидное – ведь я был одновременно и подстрекателем и исполнителем преступления. Только теперь, когда прошло тринадцать лет, когда все сроки наказания истекли, я решаюсь рассказать об этом. И просить товарищей из Аэрофлота учесть молодость правонарушителей и искреннюю их любовь к науке.

Мы купили высокий чемодан и, аккуратно переложив одеждой, упаковали в него два баллона. Третий мы завернули в одеяло и спрятали в сумку, замаскировав сверху книгами.

Правда, при взвешивании нас спросили:

– Золото?

– Книги о динамите, – серьёзно ответил Гена.

Весовщик рассмеялся:

– Книги не взрываются.

Чемодан пришлось сдать в багаж. Я с тревогой смотрел, как его толкали и заваливали чужими вещами. Ждал – сейчас полыхнёт. Ничего, обошлось. Вещи погрузили в самолёт, пассажиры заняли свои места. Вспыхнула надпись: «Не курить! Застегнуть ремни», и мы тронулись.

Почему-то я очень ждал момента, когда самолёт оторвётся от земли. Мне казалось, что тогда все будет в порядке. Несколько часов, и Баку. Там-то мы уж как-нибудь доберёмся…

Самолёт поднялся в воздух. Я перевёл дух. Даже позволил себе оторвать взгляд от багажного отделения. Земля теряла знакомые очертания, превращаясь в линии и квадраты топографической карты. Надпись погасла – мы достигли заданной высоты и легли на курс.

– Самолёт разворачивается… – слышу вдруг шёпот Гены.

– Ну и что?.. – Вопрос прозвучал фальшиво.

– А то… Смотри!

Снова вспыхнула предупредительная надпись: «Не курить! Застегнуть ремни!» Теперь уже было ясно: самолёт снижается. Пассажиры начали беспокоиться. Заплакал ребёнок.

Появилась стюардесса. С милой улыбкой (в этот момент она показалась мне заученной) стюардесса сказала, что самолёт совершит посадку на аэродроме, с которого вылетел. Причина – резкое ухудшение погоды по трассе полёта.

Я взглянул на Гену и быстро отвёл глаза. Во всем самолёте только мы двое понимали, что это за «погода». Даже командир корабля не знал, в чём дело. Конечно, расследование покажет… Но мне и без расследования все было ясно.