Власть меча
Шрифт:
Невидимая, но отчетливая линия делила тело Тары на две части. В некоторых особых случаях вроде этого верхняя часть после некоторого сопротивления становилась доступна для Шасы. Однако область к югу от этой границы оставалась неприступной, и оттого оба нервничали, когда на рассвете с последним поцелуем неохотно расстались у двери Тары.
Это последнее примирение длилось четыре месяца – их своеобразный рекорд, и, рассмотрев баланс, в котором многочисленные преимущества холостой жизни уступили единственному основательному заключению «Я не
– Не глупи, Шаса: кроме вульгарной животной тяги друг к другу, нас с тобой ничего не связывает.
– Вздор, Тара, – возразил он. – Мы с тобой одного происхождения, говорим на одном языке, смеемся одним и тем же шуткам…
– Но, Шаса, тебе на всех наплевать.
– Ты же знаешь, я собираюсь стать членом парламента.
– Это выбор карьеры, а не веление сердца; забота о бедных, и нуждающихся, и беспомощных тут ни при чем.
– Я забочусь о бедных…
– Ты заботишься только о Шасе Кортни, он единственный, к кому ты неравнодушен. – Ее голос был как скрежет кинжала, извлекаемого из ножен. – Для тебя бедный тот, кто не может содержать пять пони.
– У твоего папы их не меньше пятнадцати, – ядовито возразил он.
– Оставь моего папу в покое! – вспыхнула она. – Папа сделал для черных и коричневых жителей этой земли больше…
Он протянул руки, останавливая ее.
– Послушай, Тара. Ты знаешь, я самый пылкий поклонник Блэйна Малкомса. Я не пытаюсь его оскорбить, я только хочу жениться на тебе.
– Бесполезно, Шаса. Я твердо убеждена, что огромные богатства этой земли нужно перераспределить, отнять у Кортни и Оппенхаймеров и передать…
– Это говорит Хьюберт Ленгли, а не Тара Малкомс. Твой приятель-коммунист должен думать о создании новых богатств, а не о переделе старых. Если ты отнимешь все, что у нас – у Кортни и Оппенхаймеров – есть и раздашь всем, этого хватит на хороший обед, а двадцать четыре часа спустя все снова будут умирать с голоду. И Кортни с Оппенхаймерами – тоже.
– Вот ты себя и выдал! – торжествующе воскликнула она. – Тебе радостно видеть, что все, кроме тебя, умирают с голоду.
Он ахнул от такой несправедливости и уже хотел броситься в контратаку, но увидел в ее глазах стальной воинственный блеск и сдержался.
– Если бы мы были женаты, – он старался говорить почтительно и робко, – ты могла бы влиять на меня, может, помогла бы мне изменить образ мыслей…
Она была готова к бурному спору и слегка растерялась.
– Хитрый капиталист! – сказала она. – Ты дерешься нечестно.
– Я вообще не хочу с тобой драться, моя дорогая девочка. То, что я хочу с тобой делать, прямо противоположно драке.
Вопреки своему желанию она засмеялась.
– Вот еще один твой недостаток: у тебя ум в штанах.
– Ты не ответила на мой вопрос: ты выйдешь за меня?
– Мне завтра к девяти утра нужно написать эссе, а сегодня с шести вечера я дежурю в больнице. Пожалуйста, отвези меня
– Да или нет? – настаивал он.
– Возможно, – ответила она, – но лишь после того, как я замечу серьезные перемены в твоем общественном сознании, и определенно не раньше, чем я получу диплом.
– Еще два года!
– Полтора, – поправила она. – Но и это не обещание, а только большое «возможно».
– Не знаю, смогу ли я ждать так долго.
– Тогда прощай, Шаса Кортни.
Но побить четырехмесячный рекорд так и не удалось, потому что три дня спустя Шасе позвонили. Он как раз совещался с матерью и новым виноделом, которого Сантэн привезла в Вельтевреден из Франции. Обсуждали рисунок этикеток для последнего разлива «совиньон», когда в кабинет вошел секретарь Сантэн.
– Вам звонят, мастер Шаса.
– Я не могу подойти. Запишите сообщение и скажите, что я перезвоню.
Шаса даже не оторвался от рисунков этикеток на столе Сантэн.
– Это мисс Тара, и она говорит, что дело срочное.
Шаса вопросительно взглянул на Сантэн. Одно из ее строгих правил гласило: дело прежде всего, и его нельзя смешивать с общественными связями, спортом и личной жизнью. Но на этот раз она кивнула.
– Я на минуту.
Он вышел и через несколько секунд вернулся.
– Что случилось?
Сантэн встала, увидев его лицо.
– Тара, – сказал он. – Это Тара.
– С ней все в порядке?
– Она в тюрьме.
*
В декабре 1838 года на притоке реки Буффало король зулусов Дингаан выслал отряды своих воинов, вооруженных ассегаями и щитами из сыромятной кожи, против выставленных кругом фургонов воортреккеров, предков народа африкандеров.
Колеса фургонов были связаны цепями, а пространство между фургонами заложено колючими ветвями. Воортреккеры с длинными, заряжающимися со ствола ружьями стояли за баррикадой. Все это были ветераны десятков таких стычек, храбрецы и лучшие в мире стрелки.
Они убили множество зулусов, запрудили реку от берега до берега мертвыми телами и сделали ее воду алой, так что впоследствии ее называли Кровавой рекой.
В этот день рухнуло могущество зулусской империи, и предводители воортреккеров, стоя на поле битвы с обнаженными головами, дали Богу обет ежегодно с набожным рвением и благодарностью праздновать эту победу.
После Рождества Христова этот день стал самым священным в календаре африкандерских кальвинистов. В этот день они отмечали достижения своего народа, вспоминали его страдания и воздавали почести своим героям и предкам.
Поэтому для африкандеров сотая годовщина битвы приобрела особое значение, и на длительном праздновании глава Националистической партии провозгласил:
– Мы должны сделать Южную Африку безопасной для белого человека. Позор, что белые должны жить и работать рядом с низшими расами. Цветная кровь – дурная кровь, нужно защититься от нее. Чтобы спасти белую цивилизацию, нам нужна вторая великая победа.