Власть меча
Шрифт:
В процессии шло две или три тысячи человек, больше, чем рассчитывали организаторы. Тара шла в пятом ряду, сразу за доктором Гулламом Гулом[77], его дочерью Сисси и другими предводителями цветных.
Вслед за оркестром процессия свернула на Оддерли-стрит, главную улицу города. По дороге к парламенту в процессию вливались любопытные и зеваки, и поэтому, когда предводители решили свернуть на Парламент-лейн, за ними уже двигалась колонна в пять тысяч человек, растянувшаяся на четверть мили, и почти половина демонстрантов шагала в ней ради
У входа на Парламент-лейн их ждал небольшой отряд полиции. Улица была перегорожена, а дальше виднелись еще полицейские, вооруженные дубинками и длинными черными хлыстами из кожи гиппопотама; они ждали дальше по дороге, у чугунной ограды парламента.
Нестройная процессия остановилась у полицейского барьера. Доктор Гул знаком велел оркестру замолчать, а сам прошел вперед, чтобы поговорить с белым инспектором, командовавшим отрядом. Журналисты и фотографы местных газет собрались вокруг них, чтобы увековечить ход переговоров.
– Я хочу вручить премьер-министру петицию от имени цветных граждан Капской провинции, – начал доктор Гул.
– Доктор Гул, вы собрали людей, не имея на то законного разрешения, и я вынужден просить вас: пусть ваши люди разойдутся, – возразил инспектор.
Ни у кого из демонстрантов не было огнестрельного оружия, и атмосфера была почти дружеская. Один из трубачей издал на своем инструменте оскорбительное громкое фырканье. В ответ на это инспектор улыбнулся и погрозил ему пальцем, как учитель озорнику; толпа рассмеялась. Такое отеческое отношение толпа понимала.
Доктор Гул и инспектор продолжали добродушно спорить, не обращая внимания на остряков из толпы, пока не появился парламентский посыльный. Доктор Гул передал ему петицию и повернулся, чтобы обратиться к демонстрантам.
К этому времени многие зеваки заскучали и разошлись; осталось только исходное ядро процессии.
– Друзья, наша петиция передана премьер-министру, – обратился к людям доктор Гул. – Мы достигли своей цели и можем рассчитывать, что генерал Герцог, хороший человек и друг народа, примет справедливое решение. Я обещал полиции, что теперь мы спокойно разойдемся по домам и никаких неприятностей не будет.
– Нас оскорбили! – громко выкрикнул Хьюберт Ленгли. – Они даже не снизошли до разговора с нами.
– Заставим их слушать нас, – послышался другой голос, а за ним согласные выкрики. Ряды процессии начали терять стройность и раскачиваться.
– Прошу вас! Друзья мои…
Рев толпы почти заглушил голос доктора Гула. Полицейский инспектор призвал к порядку и задействовал резерв: полицейские прошли по улице и построились за баррикадой лицом к демонстрантам, держа наготове дубинки.
Несколько минут настроение было неопределенным и неприятным, но мнение цветных организаторов победило, и процессия постепенно начала расходиться – за исключением костяка демонстрации в триста-четыреста человек. Это были преимущественно молодые люди, в основном студенты, и
Полиция двинулась вперед и стала оттеснять демонстрантов от баррикады, но те самопроизвольно перестроились, образовав меньшую, но более плотную группу, и направились в сторону Шестого района, населенного почти исключительно цветными и примыкавшего к центральным торговым кварталам; неопределенные, размытые границы этого района стали бы одним из субъектов предлагаемого законопроекта о физическом разделении расовых групп.
Младшие, более агрессивные марширующие взялись за руки и запели. Полиция шла за ними, решительно пресекая попытки повернуть назад, к центру города, вытесняя их в другие районы.
– Африка для африканцев! – скандировали идущие.
– Под кожей мы все одного цвета!
– Хлеба и свободы!
Затем студенты Хьюберта Ленгли пришли в более лирическое настроение и подхватили древний рефрен угнетенных, которому он их научил:
Когда Адам пахал и Ева пряла,
Кто был господином?[78]
Оркестр заиграл более современные гимны протеста:
«Я увидел, как во славе сам Господь явился нам»[79].
После этого стали исполнять «Nkosi sikelela Africa» – «Боже, спаси Африку»[80].
Когда они вошли в путаницу узких улиц Шестого района, появились уличные банды; вначале они с интересом наблюдали, потом присоединились к веселью. На заполненных народом улицах всегда найдется, с кем свести личные счеты, да и откровенных преступников было много.
Из толпы вылетел кирпич, описал высокую дугу и ударил в витрину магазина белого владельца, известного тем, что запрашивал за свои товары втридорога и не отпускал в долг. Толпа была наэлектризована. Закричала какая-то женщина, мужчины завыли, как волки в стае.
Кто-то просунул руку в разбитую витрину и прихватил несколько мужских костюмов. Дальше по улице разлетелась другая витрина, и полиция теснее сомкнула ряды и двинулась вперед.
Тара отчаянно пыталась восстановить порядок, умоляла хохочущих грабителей, которые начали вламываться в магазины, но ее оттолкнули в сторону, грозя сбить с ног и затоптать.
– Иди домой, белая! – крикнул ей в лицо кто-то из бандитов. – Ты нам здесь не нужна.
Он зашел в разбитые двери магазина и схватил швейную машинку «Зингер».
– Прекрати! – Тара заступила ему дорогу, когда он выходил из магазина. – Поставь обратно. Ты все испортишь. Разве ты не видишь, что им только того и надо?
Она била его кулаками в грудь, и мародер отпрянул перед ее яростью. Однако улица была запружена людьми: грабителями, членами банд, обычными гражданами и политическими протестующими, смятенными, испуганными и рассерженными. Из глубины улицы надвигалась полиция; поднимались и опускались дубинки, взлетали хлысты; полиция начала гнать людей с улицы.