Владимир Ост
Шрифт:
– Ответ принят, как говорят в телевикторинах. Тогда второй вопрос, – сказал он. – Почему ты еще давно не сказала мне, что любишь другого? Ты же видела, что я по-серьезному люблю тебя, что я жить без тебя не могу.
– Ты что, ни о чем другом спросить не можешь? Ну, господи, сколько можно выяснять отношения, а?
– И это все?
– Что все?
– Это все, что ты можешь ответить?
– Да, да, все! Я тебе уже сказала, что не хочу выяснять отношения, которых нет. Не хочу!
– Ладно. Второй ответ тоже принят. То есть, понятно, что ответить
Анна вспыхнула.
– Так, короче, ты ответы на вопросы получил? Получил. Теперь иди. Всего тебе хорошего.
– Бог тебя за все это еще накажет, – весело сказал Осташов, подумав: «Что за бред я несу. Какой еще бог?» – и совсем уж неожиданно для себя добавил: – Причем гораздо быстрее, чем ты можешь себе представить. Пока. Я пошел. Только на дорожку в туалет зайду, ладно?
Надо руки помыть, раз уж есть возможность, решил Владимир. Пальцы левой руки в кармане давно уже были неприятно липкими. Не влажными, а именно липкими – значит, кровь если и идет, то по чуть-чуть, и сразу высыхает.
В туалете он провозился минут пятнадцать, может, больше. Засохшие бурые потеки на ладони отскребались с трудом. Потом он долго вымывал кровь из-под ногтей и застирывал платок, а тем временем рана снова стала сочиться, и Осташов принялся смывать свежую кровь, и не закончил, пока не добился наиболее идеального результата. А когда вышел, то увидел Анну.
Лицо ее пылало ненавистью. Она стояла напротив туалетной двери и, судя по всему, ждала его.
Позади нее находился некий седовласый господин. «Вот за него, что ли, она замуж собралась? Аньчик плюс дедуля равно любовь! – мелькнуло в голове Осташова. – На кой они здесь встали, она меня с ним познакомить решила?»
– Познакомьтесь! – сказала она господину и показала рукой на Владимира. – Вот мой сутенер. Сейчас он скажет, почем он меня сегодня продает. Ну, Володь, мы тебя внимательно слушаем.
У Осташова только что челюсть не отвисла.
– Ты чего? – спросил он Анну.
– Глухой, что ли? Тебя по-русски спрашивают: за сколько ты меня вот этому… мужчине отдаешь? Ну чего глаза вылупил? Давай-давай! Теперь твоя очередь на вопросы отвечать.
Владимиру ситуация стала надоедать.
– Что это за цирк?
– Какой же это цирк? – зло прошипела Русанова и глаза ее еще больше сузились. – Это наша жизнь.
– Ты можешь объяснить, в чем дело?
– Нет! Я у тебя хочу спросить: в чем дело? Почему, твою мать, кто-то должен считать меня проституткой?
– В смысле, э-э… кто… кем считать?
– Осташов! Мне нужен просто ответ: по-че-му? Будь хоть на секунду мужиком и просто скажи – мне любопытно: за что?!
– Что «за что»? Ты нормально можешь говорить?
– Я говорю нормально. Это ты ненормальный. Гад! – она помотала головой и выдохнула. – Ну и гад! Отомстил, да? «Бог тебя накажет»! Еще бога вспоминать совесть позволяет. Я от тебя не отстану, пока не ответишь. Давай!
– Так, ну ладно,
Однако при этих словах Владимир и с места не тронулся. Он с усмешкой быстро осмотрел с головы до ног седого мужчину, который все стоял рядом и улыбался смущенной улыбкой, и сказал:
– У тебя, Ань, вкус еще хуже, чем я думал. Совет вам да любовь, ха-ха, молодые! – а сам подумал: «Что за бред тут происходит? Почему это я вдруг стал сутенер? И почему я должен продавать Аньчика ее же хахалю, этому старому пердуну?»
– И это все?
– Что все?
– Это все, что ты можешь ответить?
– Да. А что я еще могу сказать?
– Ладно. Как ты говорил? Ответ принят? Хорошо, твой ответ тоже принят.
– Слушай, Ань, я реально не в курсе, о чем тут вообще речь. Ты мне объяснять ничего не хочешь? Не хочешь. Ну и ладно. Раньше тебе было неинтересно отвечать на мои вопросы, а теперь – мне тоже неинтересно. Ты же, помнится, давно как бы хотела, чтобы ты была мне по барабану, как и я тебе. Ну вот и радуйся: теперь все, как ты хотела. Ты мне по барабану. Я пошел.
– Да нет уж! – сказала Русанова, схватив его за пораненную руку. – Теперь уж лучше я отсюда пойду, а ты оставайся и пей кофе, сволочь!
Она быстро сунула что-то ему в руку (на ощупь – какую-то брошюрку), однако сразу не ушла, а пару секунд поколебалась, сжимая губы и, похоже, что-то для себя решая. «Пощечину мне хочет влепить?» – угадал Владимир и тут же приготовился перехватить ее руку. Но Анна руку на него не подняла. Лишь посмотрела с презрением, резко развернулась и скорым шагом направилась к выходу.
Осташов ровным счетом ничего не понимал. Что означает вся эта идиотская сцена? Он бросил мгновенный взгляд на обложку книжицы, оказавшейся в его руке. Название было почему-то не на русском. Кажется, на английском языке. Единственное слово, которое бросилось ему в глаза (благодаря своей всемирной универсальности), было слово «Sex». Изучать остальные слова Владимир не стал.
Судя по кривоватой улыбке седого «жениха», тот тоже пребывал в недоумении по поводу возникшего спора.
– Что происходит? – спросил он на английском языке Осташова, который с изумлением переводил взгляд с него, на удаляющуюся Анну и обратно. – Почему ваша девушка так рассердилась?
Из слов иностранца (а это, как сообразил Владимир, был иностранец) он понял только словосочетание «your girl».
«Вообще-то это вроде не моя „girl“, – хотел сказать Осташов, – а твоя». Но он не мог сходу грамотно сказать эту простенькую фразу по-английски, и запнулся. И сразу передумал что-либо говорить ему и опустил, наконец, более долгий взгляд на тоненькую книжицу.
На обложке было написано крупно: «Sex-tourism», и чуть ниже шрифтом помельче: «In Moscow with love».
– Извините, мне нужно идти, – вновь на английском сказал иностранец и взялся за брошюрку.