Владимир Ост
Шрифт:
– Это что-то не то, – сказал Василий и жестами попросил собеседника дать пленку ему в руки. Иностранец отдал, а сам положил увеличительное стекло на подоконник и с улыбкой уставился в окно, выходившее на Большую Дорогомиловскую и Киевский вокзал.
– Что тут такое, не пойму, – сказал Наводничий, вглядываясь в кадр. – Вы же просили снимать только женские лица, и только крупным планом, и я так и снимал.
– Э-э, да. Проблемы?
– А тут какие-то фигуры. Голые они, что ли? Бильярдный стол. А-а! Значит, я на эту пленку снял Гришку с Аленой! Черт, а я думал, что
– Нет-нет, очень хорошо.
– Нет, нехорошо. Вы это где публиковать будете? В российские журналы или газеты эта карточка попадет? Если попадет, то я вам ее не продаю.
– Нет, в России – нет. Нет! – Иностранец разволновался. – Это мы будет печатать в Германии. Маленький тираж. Только для жителей Германия. Ну, может быть, Голландия тоже.
– Но вы же заказывали мне только лица. Лица снимать, конечно, легко. Но, знаете, сколько времени я потратил, сколько ходил, а многие отказывались позировать. Но это все – ладно. Я одного не понимаю. Вот лица – это то, что вы хотели. А зачем вам этот кадр, с бильярдным столом?
– Это… тоже надо. Это очень хорошо.
– Но я его не для вас снимал.
– Ничего-ничего.
– Как это ничего? Одно дело – лицо снять, а другое – жанровую эротическую карточку. Цена-то разная. Поэтому я этот кадр хочу отрезать, он как раз самый первый.
– Мы договорились: вы отдаете мне две полные пленки по тридцать шесть кадров. Один кадр – одно лицо. Полные пленки. Не отрезанные. За отрезанные – цена другая.
– Сколько?
– Половина.
– Но я же не половину отрезать хочу.
– Но вы не хочите… хотиче… не выполняйете наш договор.
– Так, а если я вам отдам этот кадр с голыми около бильярдного стола, вы мне денег добавите?
– Давайте я подумаю. Мы договаривались – сто долларов? Я даю сто пятьдесят. Хорошая цена.
– А тут что еще? – Василий снова посмотрел на пленку, но – уже на соседний кадр. – Тут тоже двое голых. Этих я точно не снимал. В каком-то окне они, или где это? – Наводничий взял с подоконника лупу наставил ее на кадр, и тут его руки дрогнули. Василия поразила догадка, но его разум отказывал этой догадке в виде на жительство. Неужели Григорию все-таки удалось в последний вечер в церкви сделать кадр, ради которого они столько времени провели по очереди у купола? Снял – и даже не сказал? Вряд ли. Не сказать про такое, подумал Василий, – это даже для раздолбая Гришки слишком отвязный пофигизм. Но этот кадр мог сделать только он, кроме него никто с фотоаппаратом в тот вечер на крышу не поднимался. Может, он случайно нажал на спуск и сам даже не заметил, что в окне в этот момент кто-то был? Да, это больше похоже на то, что может произойти с дураком Гришаней.
– Ну, сто пятьдесят? – напомнил о себе иностранец отвлекшемуся Василию.
– Тут вот еще один кадр, который не из этого заказа. Это мне заказывали другие люди. Его я точно не отдам. Во всяком случае, за такие маленькие деньги.
– Я прибавил пятьдесят процентов! Маленькие деньги?
– Эти два кадра – это вообще можно на обложку давать в журнал, это совсем другое качество
– Нет, на обложку – широкий слайд, тогда – качество для обложка. Обычный негатив не всегда есть годен для обложка. Вы знаете.
– Я имел в виду качество самого кадра. Содержание, контент, понимаете?
– Понимаю. Но больше денег я не даю. Сто пятьдесят – хорошо.
– Я, конечно, извиняюсь, что на вашей пленке попался этот кадр, но я его обещал отдать другому человеку, это частное фото. Я это фото должен подарить другу. Вопрос дружбы, понимаете?
– Дружба. Понимаю. Вы сейчас можете пойти и сделать отпечаток, а потом вся пленка отдайте мне, а фотография на бумаге оставьте для ваш друг.
– Вообще-то, это выход. Все! Договорились! Через час я вернусь, отдаю вам обе пленки, а вы мне – сто пятьдесят долларов, о`кей?
– О`кей.
* * *
– О, Вася, здорово, – со скукой в голосе сказал в телефонную трубку Хлобыстин.
– Здорово-здорово, Гриша, – зловеще процедил Наводничий.
– Ну чего, какие дела?
– А, то есть вот так вот, да? Ты у меня спрашиваешь, как дела.
– А что такое?
– Ты помнишь, что ты делал, когда мы в последний вечер в студии были?
– Ну так, более-менее. А чего там случилось?
– А ты помнишь, как взял мою камеру и полез с ней на крышу?
– Кто, я?
– Да, ты.
– Ну… и что? Я ее не ударял и ничего с ней делал.
– Ты уверен, что ничего с ней не делал?
– Бубенть, да ничего я не делал. А чего, сломалась?
– Да нет, не сломалась, с камерой все в порядке.
– Фу-у!.. Слава те яйца! А я уж думал…
– Ну, все-таки, Гришаня, что ты там делал с камерой? Ты ничего там не снимал?
– А чего было снимать? Там же на окнах у Махрепяки шторы только были, как всегда. А ничего другое мне тем более снимать незачем. Послушай, Васек, ты затрахал уже своими беспонтовыми разборками – давай: или говори, куда ты гнешь, или иди в жопу.
– Сейчас объясню, куда я гну, только еще последний вопрос. Скажи, а ты случайно, ну просто нечаянно, не нажимал на кнопку спуска?
– Нет, вроде. Ну, хотя… может быть, да. Может, и нажал нечаянно. Не знаю. Я же когда в куполе устроился, меня как начало тошнить! Может, тогда? Не знаю, короче. Ну?
– Что «ну»?
– Баранки гну! Говори, чего случилось.
– Ну, в общем, я тебя поздравляю… – могильным голосом сказал Наводничий и затем радостно выпалил: – Ты все-таки снял Махрепяку с бабой.
– Погоди-погоди, как?
– Так. Я пленку проявил, а там – отличная карточка! Махрепа стоит в окне с голым бабцом, целует ее в щечку, да еще и за голую грудь ее держит.
– Врешь?
– Не-а. Картинка – супер, даже специально лучше не придумаешь. Гриша, произвожу тебя в звание «папарацци». Ты сделал это.
– Ха-ха.
– Ты гений, Гриша! Тебе надо почаще блевать, у тебя во время этого процесса хоть что-то получается сделать путевое.
– Я охреневаю.
– Нет, охреневать теперь будет Махрепяка.