Вкус заката

Логунова Елена Ивановна

– Дорогая, ну наконец-то!

В холле «Ла Фонтен» меня и в самом деле ждал мужчина. Мое сердце взлетело и снова упало: я узнала знакомый голос. Это был не Даниэль, а Павел.

– Привет.

Я попыталась скрыть уныние, но Павел его, похоже, почувствовал. Он удержал мою холодную руку и пытливо заглянул мне в лицо:

– Мы можем поговорить? Ты пригласишь меня к себе?

– Почему нет? – Я взяла себя в руки и улыбнулась. – Как говорит одна моя знакомая французско-русская старушка – пуркуа бы и не па?

– Люблю

старушек! – Павел тоже расплылся в улыбке. – Старушки – они мудрые!

– Об этом мы тоже поговорим, – пообещала я и сняла с гвоздика ключ от своего номера.

Любовь и старушки – это и впрямь была чертовски актуальная тема.

15

Вероятно, по гороскопу, которому я вообще-то не верю, у меня был День Занимательной Генеалогии. С утра я под руководством гида и Даниэля производила раскопки у корней родового древа семейства Гримальди, а вечером меня просвещал Павел.

От него я узнала, что граждане, населяющие территорию бывший Югославии, только с середины девятнадцатого века стали иметь фамилии.

Во времена турецкого ига, которое длилось на Балканах пять столетий, сербы, хорваты и словенцы добавляли к своему основному имени не фамилию, а отчество – по отцу или по матери. К примеру, фамилия Вишнич произошла от женского имени Вишня. В следующем поколении эти фамилии отмирали и возникали новые – по именам молодых родителей. И только с восемнадцатого года двадцатого века, когда было создано Королевство сербов, хорватов и словенцев, детям перестали присваивать фамилии по именам отцов. Тогда же фамилии стали регистрировать в администратвном порядке.

– А наличие двойных и тройных фамилий у жителей Черногории объясняется традицией кровной мести, – сообщил мне Павел, разливая по бокалам принесенное вино. – Представитель молодого поколения не должен был забыть обо всех убитых в его роду, а также о районе, из которого произошли его корни. Поэтому в моей фамилии первая часть является производной от имени прапрабабушки, вторая от фамилии племени, а третья – от родного села: Вишнич-Петрович-Негуш.

– О-очень интересно, – вежливо сказала я, спрятав в ладони зевок. – Но почему ты вдруг об этом заговорил?

– Потому что хочу, чтобы ты в полной мере поняла природу моего интереса к истории Герофилы.

Павел вручил мне бокал и, пристально глядя на рубиновое вино, договорил:

– Человек, который убил сестру, мой кровный враг. Поэтому для меня святой долг – найти его и убить.

Он коснулся своим бокалом моего и залпом выпил вино. Я сделала один глоток и отставила бокал в сторону:

– Погоди-ка… Если я правильно понимаю, ты полагаешь, что таинственный любовник Герофилы и учитель Эвы пан Ковальский – это один и тот же человек?

Павел сначала задумчиво кивнул, а потом помотал головой:

– Ты только не подумай, что я сумасшедший!

– Почему же? – Я вскочила с кровати,

на которой сидела, поджав ноги, чтобы подобрать с пола сумку с ноутбуком. – Мне будет приятно думать, что не я одна спятила! Посмотри сюда. Одну минуту, я только открою нужную закладку…

Ссылку на сайт провинциального педагогического института я загодя сохранила в «Избранном». Уверена, никогда прежде эта интернет-страница не производила на случайного посетителя такого сокрушительного впечатления!

– Матка Бозка! – Павел дополнил свой призыв к Богоматери целой гирляндой шипящих польских ругательств. – Это же он! Ковальский, пся крев…

– Смотри на подпись под снимком. Это Антон Сергеевич Орленко, преподаватель немецкого языка с кафедры романо-германской филологии педагогического унивеситета.

– Это Ковальский, – повторил Павел, с ненавистью глядя на фотографию.

– Было у меня такое подозрение. – Я кивнула. – Видишь ли, этот самый Антон Сергеевич Орленко несколько дней назад увез в романтическое путешествие наивную восемнадцатилетнюю девушку Марину Тарасову. Вот она…

Я вывела на экран фотографию юной Марины.

– Не красавица, но очень миленькая, – машинально прокомментировал Павел.

– Примечательно, что Антон Сергеевич и Марина улетели не куда-нибудь, а в Ниццу!

– Что? – Павел нахмурился.

– А теперь посмотри сюда!

Я запустила программу превращения фото Марины в снимок Герофилы.

– Матка Бозка! – ошеломленно повторил Павел. – Значит, это правда! Значит, все так и есть!

Он надолго замолчал.

Какое-то время я терпеливо ждала продолжения, но потом не выдержала и нарушила затянувшуюся паузу:

– Ты думаешь, возможно, чтобы это и в самом деле был один и тот же человек? Твоя сестра умерла больше сорока лет назад, и пану Ковальскому уже тогда было за шестьдесят. Любовнику Марины Тарасовой шестьдесят два. Не мог же он за полвека совсем не постареть!

– За полвека? – Павел взглянул на меня и неожиданно засмеялся.

Смех его был сухим и неприятным.

– Да что ему полвека? Он же бессмертный!

– Что?!

Красное вино из бокала, до которого я успела дотянуться, выплеснулось на постель. Я тупо смотрела, как на покрывале расплывается кровавое пятно, и пыталась осознать сказанное Павлом. Как это – бессмертный?

– Как Злобный Препод из студенческого фольклора! – истерично хихикнул мой внутренний голос. – Бессердечный ученый монстр, превращающий жизнь своих студентов в сущий ад!

Нет, я не верю! Это сказки!

– Это вовсе не сказка, – горячо возразил Павел, и я поняла, что произнесла последние слова вслух. – Это исторический факт, который я обнаружил совершенно случайно. Скажи, ты слышала когда-нибудь про Несвиж?

– Кажется, это местечко в Беларуси? – Я наморщила лоб.

– Теперь – да. Вот послушай…