Вкус листьев коки
Шрифт:
Мы остановились на замусоренном дворе у грязного сарая на окраине города. Тайтайчуро оказался индейцем небольшого роста; у него были азиатские черты лица и шаркающая походка человека, слишком гордого, чтобы носить трость.
– Я самый великий лекарь в Эквадоре! – заявил он вместо приветствия. – Я призываю Солнце, Луну и духов, – он щелкнул пальцами, – как вы подзываете собак. Я могу предсказать будущее, вплоть до того, сколько у вас будет детей. – Он замолчал для пущего эффекта. – В прошлом году я провел общий сеанс для двух тысяч человек и получил за это миллион сукре! – Около
И он затопал прочь.
Два миллиона сукре? Четыреста долларов за церемонию длиною в один час? Я была в ужасе.
– С ним непросто договориться, – шепнул мне на ухо Хуан, неизменно улыбаясь. И добавил, что общепринятая цена раз в десять меньше.
Величайший знахарь северного Эквадора помочился в саду, застегнул брюки и снова повернулся к нам лицом. Я стала торговаться, стараясь делать это уважительно. Цена все падала и падала и, наконец, остановилась на стодолларовой отметке. Тайтайчуро пригласил нас в дом.
В одноэтажном сарае с земляным полом располагалась кладовая, заваленная садовым инструментом и куриным пометом. На столе в самом центре высились груды резных скелетов, гниющих розовых лепестков и прочих колдовских причиндалов. Позади висели жестяные Солнце и Луна, распятый Христос, две леопардовые шкуры и несколько увеличенных портретов знахаря в полном церемониальном облачении.
Тайтайчуро встал на фоне собственных портретов и воздел руки к небу, точно пророк, обращающийся к своей пастве.
В итоге мне удалось сбить цену до шестидесяти долларов, при условии, что я оплачу расходы на инвентарь. Церемонию назначили на послезавтра. Тайтайчуро выпроводил нас на двор и осторожно запер дверь сарая на случай, если нам взбредет в голову украсть его свечные огрызки.
– Metalica, – задумчиво проговорил Хуан по дороге домой. – Он думает только о деньгах – знахарь не должен быть таким.
В устах такого терпимого человека, как Хуан, эти слова прозвучали особенно жестко.
– И он ввязывается в политику.
Очевидно, Тайтайчуро имел большую власть среди местных индейцев – такую большую, что даже католические священники платили ему за то, чтобы он наложил проклятие на любого, кто посмеет покинуть ряды верующих.
– Так не должно быть, – снова повторил Хуан и полными беспокойства глазами посмотрел на дорогу.
В тот вечер Хуан появился на пороге моего сырого и унылого хостела со знакомым блеском в глазах: он задумал очередное приключение.
– Сейчас все увидишь, – сказал он.
Через двадцать минут мы оказались у одноэтажного здания на вершине одинокого холма, в далеком пригороде. По окружности выстроились ржавые пикапы, похожие на выброшенные прибоем обломки кораблекрушения. На площадке перед домом валялись пустые пивные бутылки и окровавленные перья. У калитки, где продавали билеты, слонялись зловещего вида типы.
Внутри был ринг, покрытый красным ковром и окруженный возвышением с круговыми рядами стульев. Все стулья были прибиты к полу, чтобы зрители не могли сдвинуть их вперед ни на дюйм или – боже упаси! –
Хуан привез меня на петушиные бои.
– Петухи должны иметь в точности один вес, чтобы драться, – сказал Хуан, и мы поспешили на процедуру взвешивания.
Седой старик гладил голову своего петуха так, словно это был его новорожденный ребенок. Птица ни капли не напоминала тех пушистых цыплят, что украшают коробки для яиц и рекламные постеры ресторанов быстрого питания. Это были машины-убийцы с длинными мускулистыми шеями, крепко прижатыми крыльями, юркими, как у рыбы-меч, туловищами и радужными хвостами, пульсирующими воинственной энергией. Лишь ниже живота прослеживалось отдаленное сходство с их родственниками по птицеферме. Их брюшки были чисто выщипаны – голая, покрытая мурашками плоть, точь-в-точь как у бройлерных цыплят из супермаркета.
– Это очень важный турнир. На него съехались птицы из Перу, Эквадора, Колумбии, даже Аргентины! – объяснил Хуан.
Зазвонил колокольчик, и зрители молча заняли свои места. У брата Хуана был абонемент, и он провел меня на лучшее место у самого ринга. Я здесь была единственной женщиной.
На ринге остались лишь двое судей, ведущий и хозяева петухов. Последние ласково похлопывали птиц по бокам и приглаживали им перья. Хуан шепотом объяснял правила.
– Они делают ставки, – сказал он, кивком указывая на собравшийся народ. Присмотревшись, я начала замечать их неприметные жесты, как у биржевых брокеров: поднятый согнутый палец, быстрый и резкий кивок, подергивание мизинцем.
– Больше всего ставят торговцы наркотиками, – прошептал Хуан, – до пяти миллионов сукре.
У меня зачесался нос. Я села на свои ладони.
Обе птицы застолбили себе несколько квадратных ярдов ринга и теперь расхаживали туда-сюда. Они клевали землю с видимым безразличием, хотя их глаза наблюдали за противником, словно в прицел винтовки. Время от времени они угрожающе шипели друг на друга, но при этом хранили осторожность и не переступали невидимую границу чужой территории.
Но у их владельцев были другие планы. Они подхватили птиц и столкнули их, нанося и отражая удары, будто это были не петухи, а мечи и дрались не птицы, а их хозяева. Когда петухи оказались «лицом к лицу», сработал инстинкт защиты территории. Перья на петушиных шеях стали топорщиться, как львиные гривы.
Судьи засекли время. Петухов опустили на землю. Они набросились друг на друга, словно ядра, летящие на полной скорости, выскочив вперед в последнюю секунду и мощно размахивая крыльями. Ощипанные бедра описали высокую дугу, и когти вцепились в грудь противника. Все вокруг затаили дыхание; зрители наклонились вперед, опираясь на локти, точно волки, высматривающие добычу.
Все кончилось довольно быстро. Одна из птиц упала клювом вниз и лихорадочно захлопала крыльями. Хозяин поднял ее за лапы и ушел; на лице его не было и следа нежности, которую я видела несколько минут назад. Из клюва птицы текла кровь. Я вдруг поняла, почему ковер на ринге красный.