Вкус «лимона»

Головня Леонид

– Не идет белое.

– Давай красное возьми. Мясо закажи. Я оплачу от фирмы как представительские.

– Я за рулем, прости. Сухим не столько напьешься, сколько пахнуть будешь.

Кимбл выпил полбокала, заел рыбкой и оживился.

– На ровеснице я в юности опозорился, – пустился он в откровения. – Да так опозорился, что решил: я – больной. Ночами плакал. Чуть пипиську не оторвал. А мужчиной меня соседка сделала. Волшебная женщина! Джиной звали. Старше меня лет на двадцать. Да, ей тридцать пять, тридцать шесть было. Эта любовь до сих пор мне снится. Она коз держала. Я из Вайоминга

сам. Пришла как-то, я один сижу, за пипиську в штанах держусь. Посмотрела на меня. «Что с тобой?» – спрашивает. «Заболел», – говорю. «Чего у тебя, ну-ка?! – Бесцеремонно меня осмотрела. – Почему красный весь?» Я признался. «Зачем ты его тянешь?! Попортишь себя. Он у тебя, как банан, не по возрасту. Пойдем я козьим жиром смажу». Пока мазала… – Кимбл беззвучно прыснул. – Я, Ник, три года к ней бегал. Отец на работу, я – к ней. В зрелой женщине есть что-то такое… Не определишь словами. От них стабильностью чувств веет. Молодежь для меня – как козы. Кожа и тело.

– Ты что-то недопонял в жизни, – сказал Коля и принялся есть, почувствовав голод.

…Коля оторвал глаза от папки с полисами. Клиентов не было. Кимбл сидел над бумагами мрачный.

– Ворончик! – использовал Коля словечко Клавдии, стараясь вывести Кимбла из «мрака». – Благодари судьбу за фобию. Ваши шансы возрастают, сэр!

Уоррен не понял.

– Что имеешь в виду? – серьезно спросил он.

– Тебя пожалели. Ворончик – ласкательное имя. Женщина тебя пожалела. Жалость – начало уважения и любви. Теперь, чтобы загладить свой неверный заход, ты должен выкинуть что-нибудь «для удивления».

– Что «выкинуть»?

– Жизнь, например, свою погубить. Сжечь себя. Не до конца, конечно, – издевался Коля.

– Почему ты все время ерничаешь? – спросил Кимбл с раздражением.

– Ты меня ерундой занял! – Коля неожиданно вскипел. – Время теряем. Когда дело начнем делать?

На лице Кимбла замерла нечитаемая гримаса. Он посмотрел на Колю. Мгновение – странно, мгновение – вопросительно, мгновение – переваривая сомнения. Переварил в выражение будничной деловитости.

– Получишь лицензию, начнем. Что ты сейчас делать можешь?! Не торопи события. Будь разумным. – Он вернулся к началу разговора, спросил, восстанавливая тему: – Для чего ей моя погубленная жизнь?

– Чтоб страдала все оставшиеся годы. Детям и внукам в пример тебя ставила.

– Ты что предлагаешь? – трезво спросил Кимбл.

– Нечего на меня злиться. Просил помочь – помогаю, как могу. Но скоро тебе самому придется действовать. Она язык подучила. «Сколько стоит?» – может спросить и туалет «комнатой отдыха» уже называет.

Кимбл занервничал.

– Не обижайся, Ник. Ты – плейбой, можно сказать. Больших проблем не имеешь. У меня комплексы, говорил тебе. Клавдия мне нравится. Мучаюсь, дурака под твоим руководством валяю. Согласился помогать, помогай.

Коля успокоился:

– Придумал я кое-что. Для себя берег. Кандидатуры сейчас нет достойной. Жертвую для босса.

– Чем жертвуешь?

– Идеей! Ехал я как-то вдоль берега. Поесть захотелось. Зашел в кафешку. Сижу ем. Накануне фильм по телевизору гоняли. Кадр мне один запомнился, красиво так снято. Закатное время. Солнце красное отражается.

Вдали океан. Полный прилив прошел. И у меня тоже – все, как в кино! Смотрю и глазам не верю. Рыбак в сапогах со спиннингом подошел к воде, повозился с ведром и… – Он замолчал, взглянул заговорщически. – Только вот что. Притвориться странным придется…

На крыше кафе красовался большой красный краб. Втроем они расположились за столиком с пивом. Кимбл смотрел в окно на краснеющее над океаном солнце.

– Уоррен задумчивый сегодня. Пиво не пьет, – сказала Клавдия, отодвигая высокий бокал. – Мы с тобой вдвоем назюзюкаемся.

– Он не задумчивый. У него – напасть, – загадочно произнес Коля.

– Что с ним?

– Не знаю, стоит ли рассказывать тебе… Можешь не понять.

– Чего не понять? Говори, я любопытная. Не скажешь, обижусь и уйду, – пригрозила она.

– Его дедушка в резервации индейцев родился от белого мужчины, – таинственно заговорил Коля. – У Кимбла, если присмотреться, глаза хоть и маленькие, но раскосые немного. Скулы острые, и сам рыжий, видишь? Мать дедушки выгнали из резервации. Грех у них считается. Они потом долго по стране блуждали, прежде чем осели в где-то Вайоминге.

Клавдия посмотрела на Кимбла. Тот тряс мизинцем в ухе.

– Почему надо сегодня переживать об этом? – спросила.

– Он не переживает. Дослушай.

– Когда дед повзрослел, его мать рассказала, что она – из рода шамана, вождя племени. Он, таким образом, – наследный… Я не знаю, как у них называется… В общем, наследный «принц» руководителя их народа.

Клавдия посмотрела на Кимбла. Тот тряс мизинцем в другом ухе.

– Дело давнишнее, – продолжал Коля. – Уоррен мне бы не рассказывал, если бы не нападала на него, как он говорит, «невесомость». Сначала в ушах звенит, потом нападает.

Клавдия очнулась и улыбнулась.

– Коля, на тебя болтун напал. Болтун ты! Нарочно не придумаешь!

– Что она говорит? – спросил Кимбл.

– Восхищается тобой. «Ты – такой скромный!» – говорит. Приготовься идти. Я скажу когда.

– Что он говорит? – спросила Клавдия.

– Говорит, я зря рассказываю. Его личное несчастье, кому какое дело!

– Какое несчастье? – встревожилась Клавдия.

– Невесомость. Чтобы снять приступ, надо по воде ходить.

– Пусть походит. Вода рядом.

– Неудобно, говорит, уходить, вместе приехали. Не на пять минут уйдет. Надолго.

– Чего тут неудобного!? Уоррен, иди, если надо. Я с Колей побуду.

– Что она? – спросил Кимбл.

– Иди, как договорились. Солнце садится, поспеши, темнеет. Не улыбайся и будь «не в себе».

Кимбл дотряс в ухе, встал и ушел. Через минуту он появился на спуске, раздеваясь на ходу.

– Не простудится в такой холод? – спросила Клавдия.

– Не простудится, – уверенно сказал Коля. – Ему в невесомости ничего не страшно.

Клавдия отвернулась от морской панорамы, потянулась за крабом.

– От тебя чего только не наслушаешься! – хмыкнула и занялась крабом.

Не успела она разделать морское животное, как Коля легонько толкнул ее в плечо.

– Смотри! – таинственно прошептал он. – Говорил тебе, не верила.