Вий
Шрифт:
На воле Твари нравилось. Там ей никто не мешал играть в прятки с деревенскими детьми и пугать заседающие на околице парочки демоническим ржанием.
— Слушай, Тварь, — начал конструктивный диалог я. — Хочешь в столицу сгонять?
— Это зачем ещё?
— Да просто так. Размяться. А то застоялась, небось, в конюшне.
— В голове у тебя застоялось, — категорически объявила Тварь. — Если думаешь, что я на такую детскую разводку поведусь.
И принялась дальше щипать траву. Не жрёт она её, ну, конечно.
— Не хочешь, значит, — вздохнул я. — Ладно,
— На ко-ом?! — вскинулась Тварь. — На этом мешке с перьями? Да он тебя даже не поднимет.
— Поднимет. Я к нему специальный амулет прикручу.
— Руки затекут!
— Я веревкой привяжусь. Быстрее доберусь, чем на тебе. Раза в три.
— Да ещё чего! — Тварь возмущенно стегнула по бокам хвостом. — А ну, садись!
Я не стал дожидаться повторного приглашения. Уселся и приказал:
— Давай! Гони в Питер.
Мог бы, конечно, переместиться Знаком. Но в деле, которое задумал, могла серьёзно пригодиться помощь Твари.
Троекуров показал во время допроса, что свою супертрость заряжал в семейном склепе на кладбище. Я предполагал, что там под землёй хранился аналог моей зарядки, извлечённой из «консервной банки».
Петербург — город не маленький, кладбище там не одно. А уж фамильных склепов на кладбищах вовсе до хрена и больше.
Колян Троекуров свалил куда-то отмечать медовый месяц — который запросто может перейти в медовый год, а то и пятилетку. А других знатоков фамильных склепов Троекуровых у меня под рукой нет. Остаётся надеяться только на Тварь и её тварные способности. По логике вещи, должна ведь она чувствовать источник халявной энергии? Я уверен, что должна. На предыдущих захоронениях интересного твари так и роились. Вот и проверим.
На подъезде к Петербургу я приказал Твари снизить скорость. По тракту ехали в основном крестьянские телеги. Беседовать с возницами я не стал, эти вряд ли в теме. Уже в городе поравнялся с открытой коляской, везущей приятного вида барышню.
— Добрый день, сударыня! Не соблаговолите ли подсказать понаехавшему, где у вас тут самое модное столичное кладбище?
Глава 7
Барышня повернула голову, окинула меня равнодушным взглядом и совершенно спокойно, как будто я спросил, как пройти в библиотеку, ответила:
— Да, конечно. Следуйте за мной, я как раз туда направляюсь.
Тварь сбилась с шага и покосилась на меня. Я ответил ей таким же непонимающим взглядом. «А не упырь ли какой перед нами, Тварь?» — спросил я этим взглядом. Тварь лишь головой мотнула — нет, мол, всё чисто, вот те крест, нормальная барышня. Только странненькая.
Мы с Тварью пристроились рядом и чуть сзади, настроили круиз-контроль и призадумались. Может быть, столичная барышня, утомлённая насыщенной светской жизнью, расценила мой вопрос как неоригинальный подкат и решила проучить? Может быть. Но
Пока ехали, я, равнодушный к архитектурным извратам, изучал попутчицу. Она ехала, сложив руки на коленях и держа спину прямой, как неживая. Выражение лица совсем не менялась, редкие моргания не в счёт. В коляске стоял сундук, довольно вместительный. А возница был подчёркнуто грустен — вздыхал то и дело, да крестился.
— Прекрасная погода сегодня, — сказал я.
— Вы находите? — отозвалась барышня.
— Конечно. Всё ещё яркое и прекрасное солнце сияет над всем Петербургом. Если бы только не эти тучи…
— Вы совершенно правы.
Мы с Тварью вновь переглянулись. По-моему, даже кобыле сделалось чутка не по себе. Больно уж странная барышня нам попалась.
Наконец, стало очевидно, что если нас и разводят, то не столь уж очевидным способом. Впереди показались какие-то купола, утопающие в зелени, а вскоре коляска остановилась.
— Вот ваше кладбище, прошу, — сказала барышня.
— Эм… Спасибо. А это которое, как называется?
— Лазаревское.
Возница помог девушке сойти на грешную землю и, взяв сундук, потащился за ней. Девушка точно знала, куда идти, и даже не оборачивалась. Бедный возничий кряхтел и стонал, но пёр явно тяжеленный сундук безропотно.
Я тоже спешился.
— Фигня какая-то, Тварь.
— Да вы, люди, вообще странные.
— Ты давай-ка не обобщай!
— А кто вдруг средь бела дня сорвался в Петербург кладбище искать?
— Эм… Ну ладно, уела. Но я-то по делу!
— Так и эта, видать, не просто так. — Тварь в задумчивости лупанула по борту коляски копытом и оставила вмятину.
— Ты давай-ка осторожнее. Держи себя в копытах.
— Что ж так хлипко строят-то — дыхнуть боишься!
— Деструктивный ты элемент, Тварь!
— Ваша лошадь разговаривает? — послышался новый голос.
Я повернул голову и увидел монаха. Лет тридцати, но с уважаемой бородищей, в чёрной рясе — всё как полагается. Он с интересом разглядывал Тварь.
— Есть грех, — признался я. — В детстве под ядерным реакторм уснула.
— Хватит врать-то! — возмутилась Тварь. — Не спала я никогда под такими ужасами!
— Можно подумать, ты знаешь, что такое ядерный реактор.
— Уж знала бы, коли заснула там!
Я отмахнулся от кобылы и повернулся к монаху.
— А вы — местный, да?
— Имею честь называть сию обитель домом своим, — поклонился монах.
— Монастырь тут, да?
— Истинно. Александро-Невский.
— А в кладбище разбираетесь?
— Э-э-э… — подвис монах.
— Да меня интересует, нет ли тут склепа некоего Троекурова.
— Разумеется. Желаете, я вас сопровожу?
— Желаю, конечно. Тварь, идём.
— Вы — с лошадью? — совершенно обалдел монах. — На кладбище?
— Ну. Да вы не бойтесь, она хорошо себя вести будет. Слыхала, Тварь? Хорошо вести себя будешь!