Вивея

Пузыренко Оксана

Вместе со словами любовной песни.*

Люди были очарованы. Парализованы. Испуганы. Обездвижены. Заворожены. Пленены.

Чем же был вызван такой эффект? Магией красоты девушки? Ее неземной внешностью? Притягательностью? Безусловно. Но главное, что увидели присутствующие: девушка была в трауре.

Господи, сделай меня радугой,

Я буду сиять своей матери,

Она

будет знать,

Что я в безопасности с тобой,

Когда будет стоять

Под всеми моими цветами, о, и

Жизнь не всегда такая, какой ты считаешь она должна быть, нет

Она не мрачна,

Она просто хоронит своих детей.

Единственное светлое пятно на Вее — это тонкая полоска жемчуга, обтягивающая ее шею. В остальном она была соткана из мрака.

Изящное черное платье, открывающие стройные ноги, черные перчатки и прическа, которая полностью… Не может быть.

Мне захотелось рассмеяться. Она не делала операцию. Наоборот. Вивея уложила волосы на бок и убрала с помощью небольшой черной шляпки с короткой вуалью. Она бросала тень на левую сторону ее лица и полностью открывала на показ правую, показывая каждому свои шрамы. Она выпячивала их как никогда прежде. Она была восхитительна.

Острый нож недолгой жизни, что ж,

У меня было достаточно времени.

Подбородок девушки был высоко поднят, спина — как струна. Вызывающий взгляд гипнотических, почти пугающих глаз обвел публику. И вот она двинулась вперед. Один ее шаг вниз заставил несколько людей вокруг меня сделать шаг назад. Это была мистика, не иначе.

Я не познала любви мужчины,

Но было приятно, когда он держал мою руку,

Есть парень в городе, что клянется любить меня вечно,

Кто бы мог подумать, что вечность можно разделить

Острым ножом недолгой жизни, что ж,

У меня было достаточно времени.

Вивея плавно и грациозно спускалась по лестнице, и каждый взгляд следил за ее шагом. В этот момент я впервые увидел ее, как истинную аристократку. Не просто молодую девушку, какой она была рядом со мной, а наследницу богатого рода.

— У меня мурашки по рукам бегут… — Тихо произнесла девушка слева от меня, обращаясь к спутнику и выставляя голые руки вперед. Я даже не обернулся в ее сторону, но верил ей без тени сомнения.

Черный

цвет сидел на Вее так, что у всех присутствующих, я уверен, невольно закралась мысль, что этот оттенок мрака принадлежит только ей. Он назван в ее честь. И никто здесь не имеет права носить его, кроме нее. Это сгусток тьмы, обволакивающий ее юное тело, контрастирующий с бледной кожей уникального оттенка, выделяющий яркие выразительные глаза, смотревшие прямо перед собой. Она не замечала никого вокруг и одновременно будто смотрела на каждого, притягивая к себе все взгляды. Она выглядела как воплощение скромности и греха.

Так наденьте свои лучшие одежды, а я надену жемчуг,

То, чего я никогда не делала

Мыслям моим грош цена, но нет, я продам их дорого,

Они достойны большего после того, как я умру,

Может, тогда вы услышите слова, что я напевала,

Смешно, люди начинают слушать тебя после твоей смерти.

Я крепче сжал в руках фотоаппарат, чувствуя покалывающее напряжение в кончиках пальцев. Впервые в жизни я не мог решиться сделать снимок. Просто потому, что не желал и на миг отрывать от нее взгляда. Я не могу пропустить ни один ее шаг, алчно и жадно взирая на нее среди толпы таких же зачарованных идиотов. Но желание запечатлеть этот момент, оставить его себе навсегда и даже жадность, которую я чувствовал при мысли, что могу обладать этим мгновением, хотя бы на снимке — эти чувства пересилили чашу весов. Что бы она не задумала, это стало моментом ее триумфа, а он достоин того, чтобы стать бессмертным.

Я поднял фотоаппарат и поймал ее лицо в объектив. Снимок. Снимок. Еще снимок. Грациозность медленных движений, изящность обнаженной шеи, обнаженность шрамов, вызов во взгляде, изгиб губ, замерших в некоем подобие мрачной улыбки — я собрал все.

Когда Вея добралась до конца ступеней, ей подал руку… Не знаю. Кто это? Кажется, я видел его на пляжной вечеринке среди бывших друзей девушки. И какого черта я его тогда не убил?

Так наденьте свои лучшие одежды, а я надену жемчуг.

Последний слова музыки стихли, замолчала солистка, но ее голос эхом звучал в сознании каждого, заставляя думать над ними.

Я перестал снимать и прищурился, глядя сквозь толпу, как какой-то херов брюнет в пингвиньем смокинге достает из неоткуда цветок и протягивает его девушке. Нарцисс. Такой же бледно-желтый цветок был у него на кармане смокинга, как мрачная бутоньерка.

Теперь не оставалось и доли сомнения — девушка при всех оплакивала смерть своих подруг. Ведь нарцисс, который цветет и увядает слишком быстро, был символом смерти в юности. Именно нарциссами были усеяны могилы девушек, погибших в аварии год назад. Не моей сестры, но двух других, оплакиваемых здесь, на острове. И все знали это, ведь все они, как стервятники, любящие вгрызаться в кости, с жадностью следили за новостями. Таким был и я. Одна из газет, изучаемых мной, даже содержала статью с заголовком: «Нарциссы и траур», а под ним был изображен венок, с вплетенными в него нежными цветами.