Вирсавия

Линдгрен Торгни

Когда же царь придет, пусть Ионадав прикроет Амнона так, чтобы видно было только бескровное лицо его, царь не должен заметить, какая часть Амнонова тела притянула к себе всю его кровь, и пусть Амнон скажет отцу, что ждет смерти как избавления, ведь жизнь никогда не дарила ему подлинной радости, поистине его место средь теней преисподней, он уже начал упражняться в бескровности и прозрачности. А когда царь нехотя, по долгу родителя положит руку ему на лоб, пусть он со вздохом скажет: последним утешением для меня, прежде

чем испущу я дух мой, было бы — увидеть у моего одра Фамарь, ты ведь знаешь Фамарь, сестру Авессалома, ту, с чистым голосом и бегучим взором, твою дочь; пусть придет она к моему одру и испечет для меня хлеб из пшеницы и ячменя. Пропитание мне на дорогу.

В этой маленькой радости царь Амнону не откажет.

А когда Фамарь придет к нему, когда испечет она хлеб и подаст ему, пусть он возьмет ее к себе и положит рядом — женщина, которая предлагает мужчине свежевыпеченный хлеб, совершенно беспомощна, жарко ей от работы и от горячей печи, и сердце ее переполнено щедростью и любовью; потом она будет лежать в его объятиях и разделит с ним хлеб.

Это все? — спросил Шевания.

Да, сказала Вирсавия. Это все.

А что же случится потом?

Потом? Ничего. Потом она будет принадлежать ему. Царь обрадуется, что он выздоровел. И подумает: Господь сохранил его.

Сохранил?

Все, что будет избрано, сначала надобно сохранить. То, что отбрасывают прочь, никогда не будет избрано. Пусть Ионадав скажет Амнону еще и это: сначала будешь сохранен, потом избран.

И Шевания пошел к Ионадаву, а Ионадав пошел к Амнону. Тот лежал в постели и не притронулся к вину, поданному другом, и даже хлеба не просил. Однако внимательно выслушал хитроумный замысел, который изложил ему Ионадав.

Без твоего дружества мне бы этого не выдержать, сказал он.

Никто из тех, кого я знаю, не окружен большим дружеством, чем ты, отвечал Ионадав.

Царь Давид тотчас понял, какая болезнь одолела Амнона, это недомогание было знакомо ему так же, как прокаженному знакома белая, будто покрытая инеем кожа и гнойные язвы.

Кто она? — спросил царь.

Никто, ответил Амнон.

Ты должен сказать мне, кто она. Ты получишь ее, я дам тебе ее в подарок из моих рук, кто бы она ни была.

Она тень Господа. Тень, что царит в обители мертвых.

Тень Господа?

Да.

Тень Иеговы?

Да.

Ты думаешь, дело обстоит так?

Да, отче, именно так.

Она — это Господь? — испытующе и с некоторой неприязнью спросил Давид.

В обители мертвых все мы превращаемся в тени, устало и безучастно объяснил Амнон. И Господь тоже.

Я принес тебе виноградную лепешку и мед.

Спасибо, отче, сказал Амнон. Но я сыт моею мукой.

Капельку меда? — предложил Давид.

Нет, даже этого не хочу.

Щеки Амнона потеряли обычную свою округлость,

а тучные складки под глазами его превратились в глубокие борозды, где крупными каплями собирались слезы.

Я постился, сказал царь. Но я всегда совершал это посредством голода, ведь именно голод сообщает посту его благочестивое содержание. Если человек не голодает, Господь не укрепляется его постом.

Ионадав приносил мне вино, сказал Амнон. Но я был не в силах пить вино.

Поститься без голода и жажды бессмысленно, заклинал царь, с тем же успехом ты мог бы и есть и пить.

Мне и жить не хочется, сказал Амнон. Душа моя жаждет лишь смертной прохлады.

И увидел царь Давид бессилие свое и решил предаться бессилию, на это сил у него достанет, он страшился того, что скажет Амнон, если принужден будет открыть, кто она, та, что навлекла на него это отчаянное желание, не имел Давид мужества услышать ее имя. И он наклонился к постели, с мучительной неохотою положил руку на лоб Амнона и сказал:

Есть ли у тебя какое-нибудь желание?

Кроме твоего благословения?

Я даю тебе его.

Кроме этого? Иного желания у меня нет.

Никакого?

Я мог бы, конечно, придумать какое-нибудь совершенно излишнее желание, только чтобы угодить тебе, тихо простонал Амнон.

Придумай, сказал Давид.

Что ж, в таком случае пусть это будет лепешка. Простая круглая лепешка для дорожного пропитания. Из пшеницы и ячменя.

Он говорил очень медленно, будто с трудом подбирал слова, одно за другим.

Да? — сказал Давид.

Если бы Фамарь, сестра моя и твоя дочь, которая в еще большей мере сестра Авессалома, пришла сюда и испекла лепешку, может статься, это ненадолго послужило бы мне утешением.

Когда произнес Амнон ее имя, царь вздрогнул и тотчас отнял руку от потного его лба.

Мне следовало заставить его произнести имя, думал царь. Но я позволил ему сказать это по собственной воле, почти в невинности. Я бессилен.

Пусть она приготовит лепешку при моих глазах, может статься, я в последний раз порадуюсь жизни, когда увижу, как руки ее месят тесто, и почую запах закваски.

Хлеб последнего пути должен быть пресным, сказал царь, который явственно слышал вожделение, глубоко укрытое в печальном голосе сына.

Этот путь недалек, защищался Амнон. Мне остался всего лишь один шаг до обители мертвых.

Я пришлю ее к тебе, сказал царь. Пришлю сей же час. И муку тоже пришлю. И закваску. Все подарю тебе.

Засим он торопливо поднялся и ушел, взявши с собою виноградную лепешку и мед, единственное, что он оставил, было благословение.

Но прежде чем отпустить Фамарь, он пошел к Господу и спросил у Него совета. Но Господь ответил так, как обычно:

Всякое обещание царя дано пред Богом.