Винг

Корягин Виталий Юрьевич

Сакс с досадой подумал:

— Прежде чем лезть с крестовыми походами учить весь мир, как жить, неплохо бы сначала самим научиться чему-нибудь путному!

Подошел старик-капеллан, несколько минут поговорил с ним о том, о сем, и, ласково благословив на ночь своего выросшего питомца, удалился.

Эдвард перегнулся через стол к своему сквайру:

— Алан, кончай пить, надо и нам спать ложиться. Давай, давай, завязывай, не лей им, не то, боюсь, сегодня ночью батюшкина дружина не будет представлять собой боеспособной единицы. Надо намекнуть ему, чтобы он своим орлам разрешал пить только по очереди, в две смены, не дай Бог, соседи пронюхают, как тут весело гуляют. Тут кругом разбойник на разбойнике, одни норманны. Им и королевская власть — тьфу, если захватят замок, назад не отдадут.

Гэл

неохотно вылез из-за стола.

Эдвард тоже поднялся:

— Сходи, пожалуйста, на конюшню! Заметил, где она? Да, за угол свернуть… Принеси-ка наши попоны и сумки… Тут в башне под лестницей чулан есть, мы с тобой там ляжем. Хью, мне кажется, и здесь на соломе выспится, с дружиной. А, Хью? Пойду, гляну, в чулане раньше седла и другую сбрую складывали для сохранности от крыс, так, небось, они и сейчас там лежат… Место расчищу…

Друзья долго беседовали вполголоса, лежа рядом на попонах. За два года где только они так не ночевали? Гэл, оказывается, сам и не думал пьянеть, подливал только соседям.

Довольно захихикал, толкнул сакса локтем:

— Я в первый день знакомства никогда не напиваюсь, не хочу произвести плохое впечатление. Первое, оно, говорят, самое верное! Потом хоть залейся, а все равно будут помнить, что трезвенник. Зато не без пользы время провел: узнал, много ли настоящий сакс выпить может. Знаешь, сколько? Чуть меньше настоящего гэла… А интересная у тебя кузина! Сколько ей лет?

— Ровесники мы с ней, — неохотно буркнул Эдвард.

— Это ты от нее в Святую землю рванул? Да, хорошо, что она тебя не догнала… Чувствуется, что будущему мужу с ней скучно не будет, нет! Слушай, Эд, а, может, мне на ней того, жениться, ну, конечно, если я тебе дорогу не перебегу? А что?! Я уже в двадцать четыре — сквайр, поднатужусь, глядишь, и сэром стану. Денежки у меня есть, ферму купить хватит… Гэлы с саксами не ссорились…

Сакс грубо прервал полет матримониальной фантазии друга:

— Ферму… Зря ты на Бренду губы раскатываешь, Ал! Батюшка за нее дрожит, как за собственные… хм… глаза. Она по отцу, мужу моей тетки, сакского королевского рода, но не это главное. Поместье у нее, наследство от родителей, такое, что иному графству мало уступит! Отец мой, ее дядя, самый ей близкий родственник и опекун, раньше мечтал за нашего принца сакского Ательстана ее выдать, а сегодня отец Бартоломью мне рассказал: как тому на турнире по месту для короны булавой шарахнули, и он приказал всем патриотам долго жить, отец для Бренды с десяток женихов перебрал, да все что-то его не устроили. Этот — беден, этот — не ревнитель сакского дела, тот — еще что-нибудь не слава Богу… То мне за невинные поцелуи с этой принцессой пришлось из дому в Палестину бежать, а теперь, смотрю, не меня ли захотел в женихи приспособить, не знаю только, что завтра, на трезвую голову, скажет…

— Дорогу-то ты не перебежишь, Ал… После Ноэми на других глаза бы мои не глядели! И знаю, что ничего не выйдет у нас с ней, и еврейка она, и ссорились, было, и по пустякам, и по большому счету… А только других мне не надо! И не могу я понять, почему она в ад должна попасть? Да все знаю я: прокляты жиды, они Господа нашего Иисуса Христа распяли. Но она-то не распинала, она-то все заповеди Его соблюдает: не ворует, не обманывает, не убивает… Молятся евреи тому же Господу, тысячу лет с лишком после Христа — все молятся… Что ж он, не видит, что веруют они в него? Что, сказать им не может, мол, заблуждаетесь вы, ребята, не так лбом об пол стучите? Почему не узрят жиды, турки, язычники всякие свет Божьей истины, ведь мне-то, тебе, даже Штолльбергу, сволочи проклятой, она очевидна? Неужели Ноэми, доброй, нежной, умной, верующей в Господа Бога в конце-то концов, гореть в вечном пламени за чужие грехи? Выходит, и правильно говорил мне Тигран: — Вы жестокие, поэтому и Бог у вас жестокий!

— Да-а! Задал ты мне, сэр, вопрос… Мне тебе на это и ответить-то нечего, кроме одного слова… Вера! — гэл приподнялся на локте, дыша мальвазией в лицо друга. — Все дело в ней, в вере! Ну, сам поразмысли, если бы все было так ясно, не надо было бы верить. Что мне верить в эту дверь, когда вон она — висит! А тут, как в игре, когда угадать надо, сколько пальцев на "раз,

два, три" выкинут. Ты веришь, что два, турок, что семь, а жид, и вовсе, что девять, а выиграет-то кто-то один! Так и здесь, у всех свои попы, у каждого своя Библия, или там Коран с Талмудом, и кто скажет, который выиграет?..

— Что ты несешь?! Значит, ты считаешь, что Господь нам персты кажет, мы гадаем, а кто ошибся — в геенну кувырком?

— Так-то так! Но я ставлю на нашего Христа! — хмыкнув, заверил гэл.

— Ничего себе, игра! Ну, нет, Ал, я отказываюсь в такого Бога верить, это у тебя выходит какой-то злобный придурок, а не Господь! Нет, Бог добрый, он простит и меня, и Ноэми, и всякого, кто соблюдает его заветы.

— Молчи, Эд, не гневи Его! — мрачно сказал Алан. — Что ты удивляешься, нам всегда попы рисовали какого Бога? Дескать, накажет он вас, маловеров, за грехи ваши, и отцов ваших покарает, и детей, и родичей, и знакомых тоже, и скот, да все сорок четыре колена! Он чужих не любит, пусть они три раза добрые люди! Молчи, я верю, что за эти слова плохо тебе будет, Эд. Молись лучше, чтобы простил он тебе их, ослу такому! И я помолюсь за тебя…

Несколько минут молчали. Не ясно, к кому мысленно обращался гэл, но Эдвард попробовал вознести молитву своему новому Богу, как он его представил, доброму и светлому Богу всеобщей любви.

Вдруг сакс позвал друга:

— Ал, знаешь, у меня шевельнулись ноги…

— Ну и что? У тебя и раньше иногда ноги двигались, — хмуро ответил гэл.

— Раньше-то с машиной, а сейчас она выключена. Значит, я выздоравливаю! Помогла молитва-то! Утром мать обрадую!

Ночью Эдварду опять приснился сон с умирающим на берегу. Кто-то сказал:

— Такой молодой, вот матери горе будет…

Глава сороковая. Смерть матери

Утром леди Винг не проснулась. Тан, ее муж, храпя после изрядных возлияний накануне, ничего не заметил до рассвета, когда нестерпимая утренняя жажда, знакомая всем любителям выпить, заставила его разлепить запухшие веки. Он попробовал позвать кого-нибудь, чтобы принесли напиться, но язык, колом стоящий в сухом рту, будто забыл произношение простых английских слов. Альред, как всегда в таких случаях, решил обратиться за помощью к жене, спавшей рядом на другой стороне высокой, почти в три фута от пола, и обширной, как рыцарское ристалище, кровати, чтобы она принесла воды. Ночь выдалась морозная, опочивальня, с вечера чуть согретая жаровней, теперь совсем выстыла, и когда, протянув руку, чтобы разбудить жену, пьяница коснулся ее ледяного бока сквозь ночную рубашку, то не сразу сообразил, что это такое. Первой его нелепой мыслью было, что жена встала, как часто делала, раньше, а здесь протек потолок, вода накапала на постель и к утру замерзла. Но, нащупав задрожавшей рукой очертания окоченевшего тела, старик вскочил, в два прыжка вылетел из спальни, сдернув нечаянно по пути полог балдахина, и, окутанный им, ворвался в большой зал, как пиратский корабль под всеми парусами в охваченный ужасом порт.

Хриплые вопли тана заставили домочадцев в минуту сбежаться. Даже у дружины в момент прошло похмелье.

Слыша топот и крики по всему замку и во дворе, Эдвард и Алан решили, что накаркали-таки врагов, и лихорадочно стали облачаться в доспехи. Алан закончил первым свое более простое вооружение и выскользнул на разведку, но спустя минуту вернулся, опустив голову, швырнул меч на попоны и сообщил другу скорбную весть о кончине матери.

Старый тан, окруженный челядью, рыдал в край полога в зале. Никогда при ее жизни особенно не любивший жену, он чувствовал теперь, что потерял, может быть, единственного человека, заботившегося о нем не за деньги, не из-под палки, а от души. Но к этому искреннему чувству утраты неосознанно примешивались и другие, более низменные эмоции. Альреда раздражало, что, внезапно умерев, супруга взвалила на него кучу новых забот: и хлопоты с похоронами, и все мелочи по дому, от которых раньше он был избавлен, с сегодняшнего дня достались ему. Нет, он, конечно испытывал горе, но не сколько оттого, что потерял близкого человека, но, сам себе не отдавая отчета, потому более, что лишился выгод и удобств, привычно доставляемых спутницей жизни.