Винг
Шрифт:
— Вот что не пойму я, — Эдвард стукнул кулаком по планширу, задумчиво потрогал пальцем внушительную вмятину, образовавшуюся в доске, — мало ли тех же храмовников живет с турчанками? С тех пор, как мы в Палестине, нам все уши прожужжали о том, как они развратничают! Как же им-то грехи прощают?
— Ну, как? Повинятся в плотском грехе, побожатся исправиться, и отпустят им прегрешения, а дальше: блуди — не хочу до следующей исповеди! Ты-то, небось, каяться отказался?
— В чем же каяться? В том, что хорошего человека выручил и не отказался у него лечиться… В том, что чудесную девушку люблю? Она не виновата, что родилась не христианкой… В том, что ненавижу
— Не мог смирить себя, сказать, грешен мол? — прищурился Алан. — Не отсох бы язык… А потом поступил бы по-своему!
— Не мог! Уж больно унизительно оплевывать то, что считаешь достойным. Да и что это за исповедь, с враньем-то?!
— Э-э! Я смотрю, сэр рыцарь, ты себя умнее Господа Бога ставишь, а? Он, небось, знает, где грех, а где брех, а слушает и с враньем, — съехидничал гэл. — Иди к другому попу, глядишь, помягче попадется, простит! Изложишь поскладнее…
Эдвард только рукой махнул:
— Не промолчу я, что мне грехи отпустить не хотели, и врать Господу на исповеди и душу свою губить не стану!
Помолчали, глядя в разные стороны. Сакс спросил угрюмо:
— Так все-таки, что мне делать-то?
Алан так же мрачно ответил:
— Расстаться с Ноэми, хотя бы на время — раз! — он загнул один палец. — Ехать воевать с сарацинами — два! Если отличишься, а это тебе сейчас, я думаю, раз плюнуть, кто посмеет лягнуть героя боев с язычниками, даже если у него в любовницах… Молчу, молчу об этом… Значит, прославиться — три! Вернуться к Тиграну через два года и снять машину — четыре! — гэл поднял вверх кулак. — И дальше видно будет — пять! — прижал последний палец.
— Я люблю Ноэми! Не хочу от нее уезжать! Не желаю больше воевать! Рубить людей только за то, что они веруют по-другому… И Тиграну я обещал…
— Рыцарства лишат за дезертирство! Как тогда отомстишь немцу?! Домой вернешься опозоренным? Ты же обет давал, как все крестоносцы! Нет, воевать придется…
— А вдруг убьют? Священник грозил: погибну без отпущения — прямиком попаду в геенну огненную! — поежился Эдвард.
Алан захихикал, довольный:
— Глуп как пуп твой поп, если не сказать хуже! Кто, по-твоему, главнее, он или папа Целестин? А папа рек: "Кто падет в бою за веру, получит прощение всех грехов и попадет в рай"! Ну?! — двинул локтем сакса в железный бок, ушибся и зашипел, потирая больное место.
— Тигран говорил…
— Ему легко говорить, он кого хочешь очарует! Может, и мы с немцем сцепились не своей волей, а околдованные им? Что глаза прячешь?! Но ты-то не Тигран! Выбирай, кому верить, ему или папе… Что?.. Ладно, пойду скажу шкиперу — пусть правит на Аскалон!
Эдвард безнадежно посмотрел вслед гэлу и прошептал:
— Да, прекрасный план, нечего сказать! Но, видно, так тому и быть… Не суждено судьбой счастья, так хоть славы откусить!
Он поднял голову и увидел рядом Ноэми.
— Шимон сказал — ты пощадил Штолльберга! Убийцу?! — с горечью спросила она.
Сакс ничего не успел ответить, да и что мог он сказать ей… Над их головами пронесся гафель, оглушительно хлопнул парус — нава легла на новый галс.
— Почему мы повернули на юг? А как же к Тиграну?
— Мне нужно сначала в армию… Нужно, понимаешь?!
Ноэми отвернулась к морю, желая скрыть слезы на глазах. И ни слова упрека…
Глава тридцатая. Расставание
Вечером
Болтали, что и сам он опять болен, неспособен к стратегически- правильным решениям, и что кампания, несомненно, сложилась неудачно по его вине. На короля возлагали ответственность за потери и в двух неудачных маршах на Иерусалим, одном — от Яффы, другом — от Аскалона. Доблесть Ричарда явно проигрывала войну мудрой осторожности Саладина.
Правда, цитируя все это, стоило сделать скидку на то, что распространяли слухи французы, массами прибывавшие в Акру из-под Аскалона, как они утверждали, на отдых. Прохлаждалось здесь их в несколько раз больше, чем сражалось там.
Переждав ночь в затишье за мысом на рейде Акры, на заре вновь вышли в море.
Эдвард мрачнее тучи мерил шагами палубу, терзаемый неизбежностью предстоящего разговора с Ноэми. Решение расстаться, твердое, но от этого не менее мучительное, нелегко далось саксу. Ночь он не спал, тщетно пытаясь придумать вариант будущего, в котором в жизни рыцаря-крестоносца могла бы осуществиться счастливая любовь к еврейке, но лишь яснее осознал, что счастье невозможно.
Еще в четвертом веке Эльвирский собор иерархов святой церкви категорически запретил браки христиан с иудеями и язычниками. Вот если бы Ноэми согласилась креститься! Но какие чувства, кроме отвращения, могла вызвать у нее вера убийц ее родных? И все же Эдвард не мог заставить себя перестать безнадежно и жалко мечтать, на дальнем краю, почти за границей сознания тлел, жег его мозг уголек запретной мысли: вдруг время изменит что-то к лучшему: война закончится, Ноэми вернется к нему, здоровому, свободному от постылой машины, они вместе куда-нибудь… Но куда?! Где и как они будут жить? Рыцарь без поместий интересен властителям лишь как воин, полностью зависим от их настроений и прихотей. Конечно, все осудят его более чем странный выбор. Держать же Ноэми при себе любовницей, наложницей, в каком угодно качестве… Он не мог ее унизить таким предложением! Да и бедный сакс не король Кастилии Альфонсо, союзник Ричарда, пренебрегший недавно крестовым походом реконкисты из-за греховной страсти к такой же иудейке. Стал бы кто терпеть от Эдварда вольности с верой Христовой. И не убежать, не спрятаться! Проклятье церкви везде отыщет! Бог сверху видит все!. Да и от самого себя не уедешь! А гореть в неугасимом пламени… Что может быть страшнее?! Он не находил выхода из этого тупика, разлука навсегда казалась неизбежной.
Единственным светом в беспроглядно-черном будущем был Тигран. Но и тут… Не ночным ли болотным блуждающим огоньком завлекал он? Лекарь, конечно, не откажется поспособствовать несчастным влюбленным в их беде, но сакс подозревал, что плата за помощь может оказаться непомерно высока. Нет, деньги, естественно, не причем, но вера Эдварда в Бога, мироощущение, все идеалы юноши в присутствии Тиграна как-то неуловимо линяли, обесценивались, и сакс опасался в конце концов под воздействием странных идей старика, колдовским влиянием речей, греховного — Эдвард это сознавал — обаяния оказаться в состоянии, которое было бы для него пострашнее самого ада — в полном безверии.